Глава 7. Решение
Зоя ждала её в ФАПе, за закрытой дверью с табличкой «Перерыв».
— Заходи. — Она отступила, пропуская Веру внутрь. — Чай будешь? У меня только пакетики, извини.
— Буду.
Маленький кабинет пах лекарствами и чем-то травяным — то ли мятой, то ли мелиссой. На столе — стопка карточек, старый компьютер, чашка с засохшими следами кофе. Обычный рабочий беспорядок.
Зоя включила чайник, достала две кружки. Движения были резкими, нервными — видно, что волнуется.
— Рассказывай. Что узнала?
Вера села на стул для посетителей. Потёрла виски — голова гудела после бессонной ночи и разговора с бабой Людой.
— Я была у Людмилы Фёдоровны. Соседки. Она рассказала… много.
— Про нас?
— Да. Про нашу мать.
Зоя замерла с чайником в руках. Вода булькала, пар поднимался к потолку.
— Её звали Лида. Лидия Михайловна Морозова. — Вера говорила медленно, взвешивая каждое слово. — Ей было восемнадцать, когда она забеременела. Отец неизвестен — точнее, есть слухи, но ничего определённого. Мать Лиды заставила её отдать детей. Нас.
Чайник щёлкнул, выключаясь. Зоя не шевелилась.
— И что с ней стало? — Голос был хриплым.
— Уехала. Через месяц после родов. Куда-то в Тверь или Калугу — баба Люда точно не помнит. Поступила в техникум, потом вышла замуж, родила других детей. Сюда больше не возвращалась.
— Ни разу?
— Ни разу.
Зоя наконец налила кипяток в кружки. Руки дрожали — вода расплескалась на стол. Не обратила внимания, села напротив.
— Значит, она бросила нас. И уехала жить своей жизнью.
— Ей было восемнадцать, — мягко сказала Вера. — Её заставили. В те времена…
— Знаю, какие были времена. — Зоя перебила резко. — Но ведь потом. Потом-то можно было вернуться. Узнать, как мы. Хоть раз за сорок пять лет…
Голос сорвался. Зоя отвернулась к окну.
Что тут скажешь? Зоя права — и не права одновременно. Можно понять восемнадцатилетнюю девочку, которую сломали обстоятельства. Труднее понять взрослую женщину, которая ни разу не попыталась найти своих детей.
— Есть ещё кое-что, — сказала она после паузы. — Насчёт отца.
Зоя обернулась.
— Что?
— Слухи. Баба Люда говорит — ходили разговоры, что отец — Павел Куликов.
— Куликов? — Зоя нахмурилась. — Отец Геннадия?
— Да. Лида работала у них в доме, помогала по хозяйству. Павел был женат, но… сама понимаешь.
— Подожди. — Зоя подняла руку. — Если Павел Куликов — наш отец, то мы с Геннадием…
— Нет. — Вера покачала головой. — В дневниках есть запись. Геннадий — не сын Павла. Его мать тоже была беременна от другого. Так что мы с ним — не родственники.
— Откуда ты знаешь, что это правда?
— Не знаю. Но Антонина Васильевна записывала всё, что знала. И Куликов очень хочет эти записи уничтожить. Видимо, есть чего бояться.
Зоя обхватила кружку обеими руками. Чай дымился, но она не пила — просто грела ладони.
— Голова кругом, — сказала она тихо. — Вчера я была обычной деревенской фельдшершей. Сиротой без роду без племени. А сегодня выясняется, что у меня есть сестра, мать жива, отец — богатый человек, который давно умер… Как это всё уложить в голове?
— Не знаю. Сама пытаюсь.
Они помолчали. За окном проехала машина, залаяла собака. Обычные деревенские звуки — такие нормальные, такие неуместные сейчас.
— Что будем делать? — спросила Зоя наконец.
— Есть два варианта. — Вера отпила чай — горячий, почти кипяток, обжёг язык. — Первый: остановиться. Ждать результат ДНК-теста, потом решать. Не копать дальше, не искать Лиду, не связываться с Куликовым.
— А второй?
— Искать. Лидию Морозову. Нашу мать. Она жива — скорее всего. Ей шестьдесят пять, это не возраст. Можно попробовать найти через архивы, базы данных. У меня есть знакомые в Москве, которые занимаются такими поисками.
Зоя смотрела в кружку, будто там были ответы на все вопросы.
— А если найдём? Что скажем? «Здравствуйте, мы ваши дочери, которых вы бросили сорок пять лет назад»?
— Примерно так. Да.
— И ты думаешь, она обрадуется?
Вера поставила кружку на стол.
— Честно? Не знаю. Обрадуется, придёт в ужас, откажется разговаривать — всё возможно. Но… — Пауза. Глубокий вдох. — Мне сорок пять лет. Всю жизнь я думала, что знаю свою историю. Оказалось — нет. И теперь, когда есть шанс узнать правду — всю правду — я не могу просто отступить. Раньше — могла бы. Уехала бы в Москву, закопалась в работу, забыла. Но сейчас… Развод, смерть мамы, пустая квартира. Мне не к чему возвращаться. А здесь — ты, эти записи, возможность наконец понять, кто я на самом деле. Не смогу жить спокойно, зная, что где-то есть женщина, которая меня родила. Которая, может быть, жалеет о том, что сделала. Которая, может быть, хочет нас найти, но боится.
— Или не хочет.
— Или не хочет. Но это тоже нужно знать.
Зоя подняла глаза. В них была боль — старая, глубокая, которую она, видимо, несла всю жизнь.
— Я всегда думала — меня не хотели. Родная мать отдала чужим людям. Значит, я была не нужна. Плохая, недостойная любви. — Голос дрогнул. — А потом научилась с этим жить. Сказала себе: неважно, откуда ты пришла. Важно, кем ты стала. Построила жизнь, нашла работу, которую люблю. Помогаю людям. Это главное.
— И это правда.
— Да. Но теперь… — Зоя сглотнула. — Теперь всё это снова поднимается. Все эти вопросы, которые я похоронила. Почему она нас отдала? Почему не искала? Любила ли вообще — хоть минуту?
— Ты имеешь право знать.
— Имею. — Резкое движение — встала, прошлась по кабинету. — И боюсь. Понимаешь? Боюсь узнать, что она нас действительно не любила. Что мы были просто… проблемой, от которой избавились.
Вера тоже встала. Подошла к ней, положила руку на плечо.
— Мы можем бояться вместе. Искать вместе. И если правда окажется жестокой — пережить это тоже вместе. Теперь нас двое.
Зоя посмотрела на неё. Долго, пристально. Потом что-то изменилось в её лице — не улыбка, но что-то похожее на облегчение.
— Хорошо, — сказала она. — Ищем.
После обеда Вера позвонила в Москву.
Антон Берестов — старый знакомый, ещё со времён работы в юридической фирме — занимался поиском людей. Пропавшие родственники, потерянные связи, наследственные дела — всё, что требовало копания в архивах и базах данных.
— Верка! — Голос в трубке был бодрым, весёлым. — Сколько лет, сколько зим! Как сама?
— Нормально, Тоша. Нужна помощь.
— Рабочая?
— Личная. Нужно найти человека. Женщину, шестьдесят пять лет, имя — Лидия Михайловна Морозова. Может, сменила фамилию — выходила замуж. Уехала из деревни в конце семидесятых, предположительно в Тверь или Калугу.
— Данных маловато. — Берестов помолчал. — Но попробую. Дай пару дней, покопаюсь в базах. Если она где-то засветилась — пенсия, медицина, налоги — найду.
— Спасибо, Тоша. Я твоя должница.
— Брось. За старую дружбу. — Он хмыкнул. — А зачем тебе эта Морозова, если не секрет?
Вера помолчала. Потом сказала:
— Похоже, она моя мать. Биологическая.
Тишина в трубке.
— Ничего себе, — выдохнул Берестов. — Вот это поворот. Ладно, понял. Сделаю быстро. Жди звонка.
Он отключился. Вера убрала телефон и посмотрела в окно.
Поиски начались. Теперь оставалось ждать.
Вечером позвонил Сотников.
— Как вы? Всё спокойно?
— Да, спасибо. День прошёл без происшествий.
— Это хорошо. — Он помолчал. — Я тут навёл справки насчёт вчерашнего. Никто из местных ничего не видел, никто ничего не слышал. Как обычно.
— Деревня.
— Деревня, — согласился он. — Но я не сдаюсь. Куликов думает, что он тут хозяин, но это мой участок. Мои люди.
В его голосе была усталость — и упрямство. Вера вдруг поняла, что этот человек, наверное, очень одинок. Работа, долг, память о жене — и ничего больше.
— Михаил Андреевич, — сказала она. — Хотите зайти на чай? Мне есть что рассказать — о записях, о том, что узнала сегодня.
Пауза.
— Это приглашение?
— Да. Если у вас есть время.
— Буду через полчаса.
Вера положила трубку и поймала себя на том, что улыбается. Странное чувство — здесь, в этом старом доме, среди чужих тайн и собственных открытий, она вдруг почувствовала что-то похожее на… надежду? Или просто человеческое тепло, которого так не хватало последние годы.
Сотников приехал ровно через полчаса. Вошёл, огляделся, сел за стол — тот же стол, за которым они сидели ночью.
— Рассказывайте, — сказал он. — Что нового?
И Вера рассказала — всё, ничего не скрывая: бабу Люду и её историю, Лиду Морозову, слухи о Павле Куликове, решение искать мать и звонок Берестову в Москву.
Сотников слушал молча, не перебивая. Только иногда кивал или хмурился.
Когда она закончила, он долго молчал. Потом сказал:
— Значит, Куликов-старший мог быть вашим отцом. А Куликов-младший — не его сын. Интересный расклад.
— Если слухи правдивы.
— Если правдивы. — Он побарабанил пальцами по столу. — Знаете, что меня во всём этом удивляет? Геннадий. Он ведь тоже мог знать. Или догадываться. Мать наверняка что-то говорила, намекала. Люди редко уносят такие тайны в могилу — особенно перед смертью.
— Думаете, он знает?
— Думаю, он боится. Не того, что узнает — а того, что узнают другие. В деревне это важно. Репутация, род, корни. Если выяснится, что он не Куликов по крови — это конец. Для него, для его бизнеса, для всего, что он построил.
— Поэтому он так хочет записи.
— Да. — Сотников кивнул. — Это не про деньги. Это про страх. А напуганный человек — опасный человек.
Они помолчали. За окном темнело — осенние сумерки приходили рано.
— Будьте осторожны, — сказал Сотников, вставая. — Очень осторожны. Куликов не остановится. Особенно теперь, когда понял, что вы не собираетесь отступать.
— Я буду.
— И звоните. В любое время. Даже если просто… — Он замялся. — Даже если просто захочется поговорить.
Вера улыбнулась.
— Спасибо, Михаил Андреевич.
Он кивнул и вышел. Машина завелась, отъехала. Стало тихо.
Вера закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Странный день. Страшный и странный. Но почему-то — несмотря ни на что — ей не было так одиноко, как раньше.
У неё была сестра. Был человек, готовый помочь. И была цель — найти мать, узнать правду.
Этого хватало, чтобы держаться.
