Глава 2. Дорога
Автобус до Новопокровки ехал час с небольшим, а показалось — целую вечность. Старенький ПАЗ трясся на ухабах, мотор гудел натужно, будто жаловался на свою тяжкую долю, а в щели между окном и рамой задувало так, что Зинаида платок на голову натянула поглубже. Сидела у окна, смотрела на серые октябрьские поля — жнивьё, чёрные вороны на голых деревьях, редкие деревеньки вдоль дороги, избы покосившиеся, заборы серые. Скучный пейзаж, да только ей и не до красот было.
Попутчиков набралось немного — две бабы с мешками, видать, на базар ездили или с базара, мужик в засаленном ватнике на заднем сиденье дремал, голова на грудь свесилась. А ещё молодая девка с грудным ребёнком на руках — ребёнок хныкал, она ему соску совала, он выплёвывал и снова хныкал, и так без конца, хоть уши затыкай.
Зинаида отвернулась к окну. Не её дело, пусть нянчится.
В Новопокровку приехали к полудню. Село оказалось небольшим — несколько десятков домов вдоль пыльной улицы, заборы покосившиеся, собаки облезлые бродят, хвосты поджаты. Сразу видно было, что молодёжь отсюда давно уехала — кто в город, кто ещё куда — остались только старики да старухи, сгорбленные, медленные, ковыляют по улице, будто тени.
Зинаида из автобуса вылезла, огляделась. Куда идти, кого спрашивать — непонятно. Возле магазина — обычная сельская лавка, вывеска выгоревшая — стояли двое мужиков, курили, о чём-то лениво переговаривались. Она к ним подошла.
— Здравствуйте, мужики. Не подскажете, где тут Калмыкова живёт? Прасковья Ильинична?
Мужики переглянулись, один на другого посмотрел, потом на неё.
— Паша-то? Да она в больнице нынче лежит, в районной. Племянница её увезла, позавчера, что ли. Или когда… в понедельник вроде было. А тебе она зачем?
— Знаю, что в больнице, я оттуда как раз и приехала. Работаю там. Мне по её делу надо кое-что узнать. Может, кто из соседей помнит… была тут такая Марфа Егоровна, давно уехала отсюда, лет десять назад или больше даже.
Мужики снова переглянулись, будто без слов посовещались.
— Марфа? Это которая Рогова была? — спросил один, небритую щёку почёсывая. — Так она давно съехала отсюда. Ещё до войны… нет, вру, после войны это было, в сорок седьмом. Или в сорок шестом? Не помню уже точно, давно было.
— В сорок седьмом, — сказала Зинаида. — Мне бы узнать, куда она уехала тогда. Может, кто из стариков помнит?
— Да кто ж теперь помнит-то, милая… — Мужик папиросой затянулся, дым выпустил. — Тут полсела с тех пор перемёрло. Кто от старости, кто от болезней, война опять же сколько народу унесла. Хотя… — он задумался, лоб наморщил, — ты вон к Егоровне сходи, она древняя, память у неё хорошая, всё помнит, что было сто лет назад, а что вчера — забудет. Крайний дом в том конце села, с синими ставнями. Если жива ещё, конечно.
— Спасибо вам.
Зинаида пошла по улице в указанном направлении. Грязь под ногами, лужи, кое-где доски переброшены через канаву — вместо мостков. Пахло дымом — печи топили, суббота как-никак — и навозом с фермы, ветер оттуда тянул. На заборе сидел рыжий кот, толстый, ухоженный, смотрел на неё равнодушно, даже ухом не повёл.
Дом с синими ставнями нашёлся на самом краю села, последний почти, дальше уже поле начиналось. Маленький домишко, приземистый, крыша просела, шифер потрескался. Но в окне — герань в горшке цветёт, занавеска с кружевом, чистенько. Значит, живёт кто-то, присматривает.
Зинаида постучала в дверь. Долго никто не открывал, она уже думала — может, нету никого, ушла куда. Потом дверь скрипнула, на пороге появилась старуха — сухонькая, сгорбленная, в тёмном платке, повязанном низко, по-старушечьи.
— Тебе чего, милая?
— Здравствуйте. Вы Егоровна будете?
— Ну, я Егоровна. А ты кто такая будешь? Не из наших вроде.
— Из больницы я, из районной. По делу Прасковьи Калмыковой приехала.
Старуха прищурилась, Зинаиду разглядывая, будто оценивая — врёт, не врёт.
— Паши-то? Калмыковой? А чего с ней случилось?
— Болеет она сильно. В больнице у нас лежит. Мне бы узнать кое-что, бабушка… Вы не помните, была тут такая Марфа Егоровна, Рогова по фамилии? Уехала отсюда в сорок седьмом году.
— Марфа? — Старуха задумалась, губами пожевала. — Помню Марфу, как не помнить. Заходи в дом, милая, чего на пороге-то стоять, холодно нынче.
В избе было тепло и пахло хлебом — видать, недавно пекла, каравай на столе лежал, полотенцем накрытый. Егоровна усадила Зинаиду за стол, сама напротив села, руки на коленях сложила.
— Значит, Паша в больнице лежит. Плохо дело?
— Плохо, — кивнула Зинаида. — Рак у неё. Доктора говорят — недолго осталось.
— Эх, горе-то какое, — вздохнула старуха, перекрестилась мелко. — Намаялась баба за жизнь, натерпелась, царствие ей… то есть, тьфу ты, она ж ещё живая! Прости господи. Ладно. Так чего тебе про Марфу-то надо знать?
— Прасковья Ильинична дочку ей отдала в сорок седьмом, в голодный год, бабушка. Девочку маленькую, Нюрой звали, шесть годков ей было. Марфа обещала до весны присмотреть, прокормить, а потом… уехала и пропала. Прасковья потом искала, да не нашла. Вот она меня и попросила — найди, говорит, дочку мою. Скажи ей — мать не бросала, мать искала.
— Помню, помню эту историю, — Егоровна головой покачала, вздохнула тяжело. — Страшное время было, голод такой — не дай бог никому такое пережить. Дети мёрли как мухи, каждый день кого-то хоронили. Паша правильно тогда сделала, что девчонку отдала. Иначе бы померла Нюрка с голоду, как соседские дети мёрли. Опухла уже вся, ножки как брёвна были. Паша её на руках до подводы несла, сама еле живая.
— А куда Марфа уехала, не знаете?
— К сестре она поехала, это точно помню. В Бобровский район куда-то. Село там было… как его… — старуха лоб наморщила, вспоминая, — Павловка, кажется. Да, точно, Павловка. Там у Марфы сестра родная жила, Глафирой звали.
— А Прасковья потом ездила туда, искала?
— Ездила, как же не ездить. Весной, как снег сошёл, дороги просохли, сразу и поехала. Да только Марфы там уже не было. Уехала куда-то. Глафира ей сказала — уехала, мол, сестра, а куда — сама не знаю, не сказала мне. Так Паша ни с чем и вернулась, бедняга. Потом ещё несколько раз ездила, письма писала куда-то, в милицию обращалась… Да всё без толку. Как в воду канула Марфа вместе с девчонкой.
— А девочка жива ли, не знаете случайно?
— Да откуда ж мне знать, милая, — Егоровна руками развела. — Марфа её увезла, и всё, концы в воду. Может, жива девчонка-то, выросла уже, баба взрослая. А может, и померла где, время такое было — мёрли часто, и дети, и взрослые. Бог знает.
Зинаида не отвечала, думала. Значит, Павловка. Бобровский район. Туда и надо ехать.
— Спасибо вам, бабушка.
— Да не за что благодарить, милая. Найдёшь девчонку-то?
— Попробую.
— Ты уж постарайся, родная. Паша баба хорошая, добрая, мухи за жизнь не обидела. Не заслужила она такого горя. Всю жизнь одна прожила, одна и помирает теперь. Грех это, такое одиночество.
Зинаида поднялась, попрощалась и вышла. Солнце уже к закату клонилось, небо серое, тучи низкие. До вечернего автобуса в райцентр оставалось часа три, надо было торопиться.
***
В райцентр приехали уже затемно, фонари зажглись. Автобус на Бобров, оказалось, ходил только два раза в день — утром рано и после обеда. На вечерний Зинаида опоздала, до утреннего было ещё двенадцать часов ждать. Вот тебе и раз.
На автостанции — здание деревянное, старое, краска облупилась — внутри лавки вдоль стен, буфет в углу, тётка за стойкой булками торгует и чаем. Зинаида купила стакан чаю горячего и бублик, последние копейки отдала. Села на лавку, стала ждать утра.
Народу в зале ожидания было немного. Мужик какой-то с чемоданом у стены дремал, голова на грудь свесилась. Две бабки возле буфета о чём-то шушукались, головами качали — то ли сплетничали, то ли жаловались друг дружке на жизнь. Молодой парень в солдатской шинели газету читал, «Правду», брови хмурил, будто важные новости там были. Из репродуктора над дверью музыка доносилась — что-то бодрое, маршевое, про комсомол и целину.
Зинаида чай пила маленькими глотками, озябшие руки о стакан грела. Октябрь, ночи холодные стали, а в зале ожидания топили еле-еле, экономили уголь, видать. От окон сквозняком тянуло, аж зубы стучали.
Сидела и думала: зачем едет? Куда? Зачем? Чужая женщина попросила, и она сорвалась, поехала невесть куда. Деньги, которые на зиму откладывала, на валенки новые, почти все потратила уже. Выходной свой угробила, завтра на работу не выйдет — а она точно не вернётся к завтрашнему утру, это уже ясно. Мария Петровна спросит — где была, Зинаида? И что ей ответить? Искала чужую дочку для умирающей старухи? Глупость какая. Дурость несусветная.
Зинаида чай допила, стакан в буфет вернула, на лавку легла. Жёстко, холодно, под головой — узелок с остатками хлеба, вместо подушки. Но она привыкла к такому, не баловала её жизнь. В войну, когда на заводе в Челябинске работала, эвакуированная, и не так спали — на полу, в цеху, на станках, где придётся. Выжила тогда, и теперь как-нибудь.
Веки закрыла, стала думать о другом, чтобы отвлечься. Думала о работе, о больных, о том, что надо бы халат постирать, совсем серый стал, стыдно перед людьми. Митрич, дед этот, который после инсульта лежит, вроде бы поправился, рукой шевелит, может, ещё встанет. О чём угодно думала, только не о том, зачем едет и что будет, если не найдёт.
Но перед глазами стояло лицо Прасковьи. Измождённое, высохшее, как у мертвеца почти. И голос её слабый: «Найди её… скажи — мать не бросала, мать искала…»
И другой голос. Свой собственный, двадцать лет назад. «Коленька… Коленька, сыночек…»
Зинаида веки разлепила, в потолок уставилась. На потолке трещина была, большая, похожая на молнию. Лампочка под потолком мигала, контакт барахлил, электрики здесь, видать, такие же, как и в больнице — руки не доходят.
Она так и не заснула до самого утра. Лежала, в потолок смотрела, думала о своём. Под утро задремала ненадолго, а потом бабка какая-то растолкала — автобус, мол, подходит, вставай, милая.
***
Автобус на Бобров отходил в семь утра. Зинаида села у окна, последний кусок хлеба съела, запила водой из фляжки — у буфетчицы попросила налить, та не отказала. За окном светало, небо серое, поля серые, всё серое кругом, тоскливо. Ехали долго — три часа с лишним, с остановками в каждой деревне. То одна бабка выйдет, то другая сядет, и так без конца, будто весь район по делам разъезжает.
В Боброве Зинаида вышла, огляделась. Городок небольшой, но всё же город — каменные дома на главной улице, универмаг с витриной, кинотеатр с афишами, какой-то фильм про войну показывали. На площади — памятник Ленину, как везде, рука вперёд протянута.
Зинаида к мужику подошла, который семечками торговал у памятника — стоял с мешком, в кульки насыпал, копейки в карман совал.
— Не подскажете, мил человек, как мне до Павловки добраться?
— До Павловки? — Мужик затылок почесал, фуражку сдвинул. — Это далеко отсюда будет, километров тридцать, а то и поболе. Автобус туда не ходит, глухомань там, село маленькое. Только на попутках можно, если повезёт. Вон там, у почты, машины иногда стоят, шофера в чайную ходят, может, кто и подбросит, если по пути.
Возле почты — здание кирпичное, с вывеской — стоял грузовик, «полуторка» старенькая, в кузове мешки с чем-то, то ли мука, то ли зерно. Зинаида к кабине подошла.
— До Павловки не подкинете, товарищ? Мне очень надо.
Водитель — парень молодой, лет двадцать пять, в кепке, лицо весёлое — на неё глянул, прищурился.
— А ты кто такая будешь?
— Из больницы я, из районной. По делу еду.
— По какому делу в Павловку-то? — парень усмехнулся. — Там и людей-то почти не осталось, одни старики.
— Знакомых ищу. Родственников.
— А, ну тогда другое дело. Садись, подкину. Мне как раз в ту сторону, зерно на элеватор везу.
Ехали по грунтовке, трясло так, что Зинаида за ручку двери вцепилась, чтобы не биться головой о стекло. Дорога — одно название, ямы да колдобины, грузовик прыгал как телега.
— Чего в Павловку-то едешь? — спросил водитель, на дорогу глядя. — Родня там у тебя?
— Знакомых ищу.
— А, ну ищи, найдёшь, — парень кивнул. — Деревня маленькая, все друг друга знают, чужих сразу видно. Если кто там живёт — найдёшь.
В Павловку приехали к обеду, солнце уже высоко поднялось. Деревня оказалась ещё меньше Новопокровки — два десятка домов, и те полуразвалившиеся наполовину. Крыши просели, заборы повалились, окна кое-где досками забиты. Видно было — село умирает потихоньку, ещё лет десять, и ничего тут не останется, одни развалины.
Зинаида из кабины вылезла, водителя поблагодарила.
— Спасибо тебе, сынок.
— Да не за что. Удачи в поисках!
Грузовик укатил, пыль подняв, а Зинаида огляделась. Улица пустая, ни души. Возле колодца стояла баба с вёдрами — молодая, в телогрейке, платок на затылок сбился.
— Здравствуйте! Не подскажете, тут жила Глафира… — Зинаида запнулась, отчество забыла, не записала. — Сестра Марфы Роговой. Знаете такую?
Баба вёдра на землю поставила, руки о подол вытерла.
— Глафира? Это которая померла давно? Лет десять уже, а то и больше. Дом её вон стоит, — она рукой показала на избу заколоченную, — окна досками забиты, видишь?
— А Марфа тут жила у неё?
— Марфа? — Баба лоб наморщила, вспоминая. — Была какая-то Марфа, это точно. Приезжала к Глафире, жила у неё какое-то время. С девчонкой маленькой приехала, худенькая такая девчонка была. А потом уехала куда-то. Когда Глафира померла, что ли. Или раньше ещё? Не помню уже.
— А куда уехала, не знаете?
— Да откуда ж мне знать, милая. — Баба плечами пожала. — Мне тогда сколько было, лет пятнадцать, девчонка совсем. Мало ли кто приезжал, кто уезжал, я не следила. Ты вон Петровну лучше спроси, она старая, память у неё хорошая. Третий дом отсюда, с красной крышей, не ошибёшься.
Петровна оказалась глухой старухой, совсем почти не слышала, пришлось в самое ухо кричать. Но кое-что она вспомнила.
— Марфа? Рогова которая? Помню, помню Марфу! — старуха головой закивала. — Жила она у Глафиры, сестры своей. С девчонкой маленькой приехала, худенькая такая девчонка, одни глаза на лице. А потом Глафира-то померла, царствие ей небесное, и Марфа уехала куда-то.
— Куда уехала?
— А? — Старуха руку к уху приложила. — Громче говори, милая, не слышу!
— Куда уехала Марфа?
— А, куда… В Красный Яр, кажется. Там у неё ещё родня была какая-то. Или знакомые хорошие. Не помню уже точно, давно это было.
— Красный Яр — это где?
— Да недалеко отсюда, милая. Километров двадцать будет, может тридцать. Большое село, колхоз там крепкий, богатый. Туда многие подались, когда здесь совсем плохо стало.
Зинаида старуху поблагодарила, на улицу вышла. Солнце уже к вечеру клонилось, тени длинные. До Красного Яра ещё двадцать-тридцать километров, а транспорта никакого, хоть пешком иди.
Она к дороге вернулась, на обочину села, ждать стала. Может, кто подвезёт, мало ли.
Сидела и думала: зачем едет? Что скажет, когда найдёт? «Здравствуйте, я вам тут весточку принесла, мать ваша помирает»? Глупость какая. И потом — может, Нюра эта давно уехала куда-нибудь. В город, или ещё дальше. Или померла — двенадцать лет прошло, мало ли что могло случиться. Время такое было, люди мёрли часто.
Но сидела и ждала. Не уходила.
Через час остановился грузовик — тот же самый, что её сюда привёз, тот же весёлый парень за рулём.
— Эй, ты ещё здесь сидишь? — он из окна высунулся, удивлённо на неё посмотрел. — Нашла своих знакомых?
— Уехали они. Давно уже. Мне бы теперь до Красного Яра добраться.
— Красный Яр? — Парень присвистнул. — Ну ты даёшь, мать! Далековато это. — Он подумал секунду, потом махнул рукой. — Ладно, садись, подкину. Мне всё равно в ту сторону ехать, крюк небольшой.
***
В Красный Яр приехали уже к вечеру, солнце за горизонт садилось, небо красное на западе. Село оказалось большим — несколько улиц, дома добротные, заборы крепкие. Магазин на центральной улице, клуб с афишей кино — какую-то комедию показывали — контора колхоза с красным флагом над крыльцом, всё как положено. Пахло навозом от фермы и дымом из печных труб, ужин готовили.
Зинаида из кабины вылезла, водителя поблагодарила — он рукой махнул, мол, не за что — и огляделась. Куда идти? Кого спрашивать?
Возле конторы мужик стоял в телогрейке, курил, на закат смотрел задумчиво.
— Не подскажете, товарищ, тут жила Марфа Егоровна Рогова?
Мужик папиросой затянулся, дым выпустил, на Зинаиду глянул.
— Марфа? Рогова? Да померла она, милая. Года три уже прошло, а то и больше. А тебе она зачем?
Зинаида выдохнула тяжело. Вот тебе и раз. Приехала за тридевять земель, а концов не найти. Марфа померла, и всё, тупик.
— А… дочка у неё была? — спросила на всякий случай, хотя надежды уже не было.
— У Марфы-то? — Мужик хмыкнул, окурок в грязь бросил. — Какая дочка, она же бездетная была. Детей не имела, бог не дал. Одна жила, одна и померла.
— Девочка, которую она привезла с собой. Давно, в голодный год, в сорок седьмом. Нюрой звали.
Мужик затылок почесал, задумался.
— А, Нюрка! Это совсем другое дело. Нюрка — это Рогова, которая на ферме у нас работает. Дояркой она, передовица даже, в газете про неё писали. Только она вроде не дочка Марфина была, а племянница или ещё кто. Сирота, что ли. Не знаю точно, не моё дело.
— Где её найти можно?
— На ферме, говорю же! Вечерняя дойка сейчас, она там точно. Вон туда иди, по дороге, — он рукой показал, — увидишь коровник, не ошибёшься. Большой такой, бревенчатый.
Зинаида в указанную сторону пошла. Ноги гудели от усталости, с утра сколько прошла да проехала, живот подводило — с утра ничего не ела, кроме куска хлеба и воды. Но останавливаться нельзя было. Дошла уже, последний рывок остался.
Ферма — длинное бревенчатое здание, ворота открыты настежь, изнутри — мычание коров, звон вёдер, женские голоса, смех. Пахло навозом, сеном свежим, молоком парным.
Зинаида у входа остановилась. Внутрь не пошла — чужая она тут, незваная. Стояла и ждала.
Через полчаса из коровника женщины выходить стали — в фуфайках, резиновых сапогах, платках, усталые после дойки, торопились по домам, к семьям, к ужину.
— Нюру Рогову не видели? — спросила Зинаида у одной, которая мимо проходила.
— Нюрку? Вон она идёт, последняя.
Из дверей вышла девушка — невысокая, крепкая, широкоплечая, видно было, что работы не боится. Лицо круглое, обветренное от ветра и солнца, румянец во всю щёку. Тёмные волосы в косу заплетены, из-под платка выбиваются. На ногах — резиновые сапоги, навозом забрызганные.
Она Зинаиду увидела, остановилась, брови нахмурила.
— Ты кто такая? Чего надо?
— Ты Нюра Рогова будешь?
— Ну, я Рогова. А тебе чего от меня?
— Мне поговорить с тобой надо. Я из Подгорного приехала, из районной больницы.
— Из какой ещё больницы? — Девушка ещё больше нахмурилась, насторожилась. — Мне в больницу не надо, я здоровая, слава богу.
— Не про тебя разговор. Про твою мать.
— Мать? — Нюра усмехнулась невесело. — Мать моя померла. Давно уже. Тётя Марфа три года назад схоронили.
— Нет, — сказала Зинаида. — Она жива. Мать твоя родная. Она в больнице у нас лежит. Умирает.
Нюра на неё смотрела, не понимая, будто на другом языке с ней заговорили.
— Какая мать? Ты о чём? Тётя Марфа, что ли? Так она уже три года как…
— Не Марфа. Настоящая твоя мать. Родная. Прасковья её зовут. Из Новопокровки она.
Девушка не шевелилась. На лице — ничего. Ни удивления, ни страха, ни радости. Пустота одна, будто окаменела.
— Ты чего несёшь-то? — спросила наконец, голос хриплый. — Какая ещё Прасковья?
— Прасковья Ильинична Калмыкова. Твоя родная мать, которая тебя родила. Она тебя отдала в сорок седьмом году, в голодный год, помнишь? Соседке своей, Марфе, отдала. Чтобы ты не померла с голоду, как другие дети мёрли. А Марфа тебя увезла и не вернула. И матери твоей даже адреса не оставила, куда уехала. Прасковья потом пять лет тебя искала. Письма писала, ездила, в милицию обращалась. Не нашла.
Нюра стояла неподвижно, как столб. Руки — красные, сильные, от работы потрескавшиеся — вдоль тела висели.
— Мне тётя Марфа всегда говорила — мать твоя померла, — сказала глухо. — От голода умерла. И отец — на войне погиб.
— Отец — да, на войне, это правда. А мать жива была. Была жива всё это время. А сейчас в больнице у нас лежит. Умирает. Рак у неё, желудок.
Тишина повисла. Где-то на ферме корова замычала протяжно, ведро звякнуло, кто-то засмеялся.
— Пойдём ко мне в дом, — сказала Нюра. — Там поговорим. Расскажешь всё по порядку.
Автор: G.I.R
