Глава 6
Февраль выдался мягче января — морозы отступили, и Нина впервые за долгое время спала без пальто на одеяле. Свекровь встала. Сначала ходила по дому, держась за стенку, потом выбралась на крыльцо — постояла минуту, подышала, вернулась. Через неделю уже сидела у печки, вязала. Спицы мелькали, петли ложились ровно — руки помнили, даже когда голова ещё не до конца прояснилась.
— Вот и ладно, — сказала мать, придя проведать. — Крепкая она у тебя, Нин. Другая бы и не выкарабкалась.
— Евдокия Тимофеевна — она такая, — кивнула Нина. — Пока Гришу не дождётся — никуда не денется.
Сказала — и сама вздрогнула от этих слов. «Никуда не денется». Гришина фраза. «Куда ж я денусь» — а тут, на другой лад, про его мать.
Мать посмотрела на неё, но ничего не сказала. Поправила платок и ушла.
***
В начале марта пришло пятое письмо от Гриши. Короткое — четыре строчки на обрывке тетрадного листа. Почерк снова изменился: крупнее, резче, буквы торопились, наскакивали друг на друга.
«Нинок. Выписали, вернулся в строй. Ребята новые, молодые, из пополнения. Холодно. Жди. Целую. Гриша.»
Ни «если что», ни «Митьку подними». Ни одного лишнего слова. Будто предыдущее письмо, из госпиталя, длинное и тёплое, писал другой человек. А этот — зажался обратно, захлопнулся, как дверь на ветру. Вернулся на передовую и снова стал тем Гришей, которому некогда.
Нина читала и понимала: он жив, он в строю, он думает о них. Этого должно быть достаточно. Этого — достаточно. Мужья других женщин и этого не пишут, а у Круглихи — ни строчки с ноября, и Круглиха ходит серая, с запавшими щеками, и все уже знают, что это значит, только вслух не говорят.
— Жив, — сказала Нина свекрови, протянув треугольник.
Евдокия Тимофеевна взяла, прочитала, поцеловала бумагу и спрятала за икону — туда, где лежали все Гришины письма, аккуратной стопкой.
— Слава Богу, — прошептала она. — Живой.
Митенька подбежал:
— Мам, а папа когда придёт?
— Скоро, Митенька. Скоро.
Она говорила это уже восемь месяцев. Слово «скоро» стёрлось, потеряло смысл — как монета, которую слишком долго носили в кармане.
***
Ответ из Свердловска пришёл двенадцатого марта.
Нина возвращалась с работы — день был серый, ветреный, с крыш капало, под ногами хлюпало — и увидела у калитки Дарью Степановну. Та стояла, придерживая сумку, и лицо у неё было обычное, рабочее — не тревожное. Значит, не похоронка. Просто письмо.
— Тебе, Ниночка, — сказала Дарья Степановна и протянула конверт. — Из Свердловска.
Нина взяла. Пальцы — ледяные, мокрые — не слушались, она чуть не выронила. Конверт казённый, серый, с угловым штампом. «Свердловский ГВК». Печатные буквы, машинка — всё по-военному, без лишнего.
— Спасибо, — сказала Нина. Голос был ровный.
Дарья Степановна кивнула и пошла дальше. Не спросила, от кого. Война — все получают письма отовсюду, все ищут, все ждут. Ничего необычного.
Нина зашла в дом. Свекровь на кухне чистила картошку, Митенька рисовал углём на обрывке газеты — танк, кривой, с огромной башней. Нина прошла мимо них, зашла в комнату, села на кровать. Закрыла дверь.
Руки тряслись. Она это заметила со стороны — будто смотрела на чужие руки, которые разрывали конверт.
Внутри — один лист. Машинописный текст, синяя печать, подпись — неразборчивая, закорючка.
«На Ваш запрос сообщаю, что Тихонов Алексей Петрович, 1913 г.р., призван Свердловским ГВК 14 марта 1941 г. и направлен в распоряжение командира 186-й стрелковой дивизии. Иных сведений не имеется. Начальник 2-го отделения Свердловского ГВК, капитан [подпись].»
Нина прочитала. Перечитала. Ещё раз.
186-я стрелковая дивизия.
Вот и всё. Сухие буквы, номер, печать. Ни «жив», ни «погиб», ни «ранен». Просто — направлен. Куда потом? Что потом? Тишина.
Но — номер дивизии. Это ниточка. Тонкая, невидимая, но ниточка — через всю войну, через тысячи километров, к нему. 186-я стрелковая. Можно написать. Полевая почта — по номеру части, запрос командиру. Так делают — она знала, слышала от Зои Павловны, что жёны пишут в части, когда письма перестают приходить. Ищут.
Нина сложила бумагу. Убрала в карман. Встала, одёрнула юбку, вышла на кухню.
— Ниночка, ты чего бледная? — спросила свекровь, не поднимая головы от картошки.
— Устала, — сказала Нина. — На лесопилке много работы.
Свекровь кивнула. Нож стучал по доске — мерно, ровно. Митенька возил по столу угольный огрызок.
— Мам, гляди, это наш танк. Он фашистов бьёт.
— Хороший танк, — сказала Нина и погладила его по макушке. Рука дрожала, но Митя не заметил.
***
Письмо в часть она написала той же ночью. Дождалась, пока свекровь уснёт, пока Митенька засопит за стенкой, — и села за стол. Свечку зажигать не стала — керосиновая лампа на минимуме, тусклый оранжевый круг на столе.
«Командиру 186-й стрелковой дивизии. Прошу сообщить о судьбе красноармейца Тихонова Алексея Петровича, 1913 г.р., призванного 14 марта 1941 г. Свердловским ГВК и направленного в вашу часть. Его семья — бывшие соседи по довоенному месту жительства — не имеет от него известий. Любые сведения будут приняты с благодарностью. С уважением, Сомова Н.И.»
Коротко. По-деловому. Ни одного лишнего слова. Она научилась — учётчица, бумаги писать умеет. Ничего личного, ничего, за что можно зацепиться. «Бывшие соседи». «Его семья».
Его семья — это она. Его семья — это Нина Сомова, жена другого человека, мать чужого ему ребёнка.
Она перечитала, сложила треугольником. Адрес — полевая почта 186-й стрелковой. Утром отнесёт.
И тут — шорох за спиной. Нина обернулась.
В дверях стояла свекровь. В ночной рубашке, босая, волосы распущены — седые, жидкие. Лицо сонное, мятое.
— Ниночка… Ты чего не спишь?
Сердце дёрнулось. Нина накрыла треугольник ладонью — машинально, быстро.
— Грише пишу, — сказала она. — Не спалось.
— А… — свекровь зевнула. — Ну, пиши, пиши. Передай от меня — жду, мол, и молюсь.
Развернулась и ушла. Шлёпанье босых ног по полу, скрип кровати, тишина.
Нина сидела, прижав ладонь к треугольнику. Сердце колотилось — гулко, тяжело. Не заметила. Не увидела. Но от того, как легко слетело «Грише пишу» — от этой лёгкости, от мгновенной привычной лжи — стало дурно. Физически дурно, как от тухлой еды.
Утром отнесла на почту. Дарья Степановна приняла, не спросив. Второе письмо за два месяца — ну и что? Война.
***
Весна ломала лёд на Сороти. Река вздулась, побурела, несла обломки досок, ветки, мусор. Запахло мокрой землёй и прелым листом — запах, от которого всегда щемило в груди, а в этом году щемило вдвойне, потому что последний раз Нина стояла на этом берегу с Лёшкой. Восемь лет назад. Целую жизнь.
Работы прибавилось. На лесопилке — план, военный заказ, доски для блиндажей. Женщины пилили, таскали, грузили — то, что раньше делали мужики. Нина приходила домой — руки гудели, спину ломило, ноги не держали. Падала на кровать, засыпала мгновенно, а в пять утра — снова вставай, печка, каша, Митенька.
Клавдия тоже вкалывала. Её определили на разгрузку вагонов — тяжело, но хоть паёк дополнительный. Приходила к Нине по вечерам, валилась на лавку и сидела, закрыв глаза.
— Как ты, Клав?
— Живая. Спина — не моя, ноги — не мои, а так — живая.
Молчали. Пили чай — заваривали уже по третьему разу, цвет едва различимый, но горячий. Привыкли.
— От Стёпки — ничего? — спросила Нина однажды.
Клавдия помолчала. Потом сказала — ровно, без надрыва:
— Было одно. В феврале. Коротенькое. «Жив. Целую. Степан». Три слова. Но живой — и ладно.
Нина кивнула. Три слова. У Гриши — шесть. У кого-то — ноль. Арифметика войны.
***
Она ждала ответа из части три недели. Потом — месяц. Полевая почта — дело нескорое, часть могла передислоцироваться, письмо — заблудиться, затеряться, уйти в никуда. Нина это понимала. Но каждый вечер, возвращаясь с работы, первым делом смотрела — нет ли у калитки Дарьи Степановны?
Не было. День за днём — не было.
Клавдия заметила.
Не сразу — сначала ничего, мало ли кто на что смотрит. Но потом, как-то в апреле, они сидели на лавочке у забора, Митенька бегал по двору, и Нина — в который раз — повернула голову к дороге, к повороту, откуда приходила почтальонша.
— Ты кого высматриваешь? — спросила Клавдия.
— Никого, — сказала Нина быстро.
— Врёшь, — Клавдия усмехнулась, но без злости. — Ты уже неделю так — дёргаешься каждый раз, когда калитка скрипит. Письма ждёшь? Не от Гриши же — от него ты спокойно ждёшь. Тут другое.
Нина молчала. В горле пересохло.
— Нин, я не допрашиваю, — Клавдия покрутила в пальцах травинку. — Не моё дело. Но если что-то случилось — скажи. Может, помогу.
— Ничего не случилось, — сказала Нина. — Подругу детства ищу. Были вместе в школе, потом потерялись. Написала запрос — жду, ответят ли.
Клавдия посмотрела на неё. Долго, прямо, не мигая. Нина выдержала взгляд — годы с Гришей научили держать лицо, когда внутри всё скручивается.
— Подругу детства, — повторила Клавдия.
— Да.
— Ну ладно.
И отвернулась. Но в голосе было то, что Нина расслышала безошибочно: не поверила. Ни на секунду не поверила. Но допытываться не стала — не из деликатности, а из того грубоватого уважения к чужим тайнам, которое бывает у людей, у которых свои раны хватает.
Нина сидела и чувствовала, как по лицу ползёт жар. Солгала. Клавдии — которая таскает ей дрова, приносит сало, сидит ночами, когда Митька температурит. Клавдии, которая — единственный человек на свете, перед кем не надо притворяться. Надо было. Солгала.
И ведь что самое отвратительное — легко солгала. Так же легко, как свекрови: «Грише пишу». Привыкает. Ложь становится рутиной, как утренняя каша.
***
Ответ пришёл в конце апреля. Не конверт — треугольник, серый, замусоленный, со штампом полевой почты и пометкой «Проверено военной цензурой». Обратный адрес — номер, цифры, ничего больше.
Нина развернула дома, в комнате, заперев дверь. Почерк незнакомый — не Алексея, разумеется, откуда ему знать, что кто-то пишет. Писал, судя по всему, писарь или штабной — ровно, мелко, казённым слогом.
«По существу Вашего запроса сообщаю: красноармеец Тихонов А.П., 1913 г.р., проходил службу в составе 186-й СД. Выбыл 18 октября 1941 года по ранению. Эвакуирован в тыловой госпиталь. Номер госпиталя и дальнейшая судьба отделению кадров неизвестны.»
Ни имени подписавшего, ни должности — просто росчерк и номер полевой почты.
Нина прочитала. Опустила руку с листком на колено.
Выбыл по ранению. Октябрь сорок первого.
Это значит — полгода назад. Полгода. Его ранили ещё до того, как Василий Фёдорович рассказал про него в школьном спортзале. Ранили — и увезли. Куда? В какой госпиталь? Тыловой — это может быть что угодно: Вологда, Горький, Казань, Ташкент. Страна большая, госпиталей — сотни.
Ниточка оборвалась.
Нет, не оборвалась. Стала тоньше. Раненый — значит, жив. Был жив в октябре. Эвакуирован — значит, не бросили, не оставили. Увезли в тыл. Лечат.
А может, уже не лечат. Может, умер в дороге — в теплушке, под стук колёс, не доехав. Может, в госпитале не выходили. А может, наоборот — давно выписан и снова на фронте. Комиссован и живёт где-то, не зная, что его ищут. Не зная, что Нина Сомова, из Калинова, с которой он когда-то кидал камешки по воде, — сидит сейчас на кровати и трясётся, держа в руках серый треугольник.
Она спрятала письмо. Туда же, в нижний ящик комода, под бельё — на место прежнего конверта, который сгорел. Новая бумажка — на старое место. Как заплатка.
А потом вышла на кухню, улыбнулась свекрови, покормила Митю кашей и пошла за водой. Всё как обычно. Всё как всегда.
Только руки — руки не слушались до самого вечера.
***
Ночью лежала без сна. За стеной ровно дышал Митенька. Свекровь похрапывала. Часы тикали.
Что теперь? Писать во все госпитали? Куда — их сотни? Ждать? Чего ждать?
Нина повернулась на бок. Подтянула одеяло.
А Гриша — Гриша в это время лежит где-то в окопе. Мёрзнет. Пишет ей шесть слов на клочке бумаги, потому что больше некогда. «Жди. Целую. Гриша.» Ждёт, что она — ждёт. Верит, что она — его. Вся, целиком, без остатка.
А она целиком — не его. И сама не знает, чья.
И от этого было так тошно, так безвыходно, что Нина прижала подушку к лицу и лежала так — долго, пока не стало нечем дышать.
А потом — отпустила. Вдохнула. И подумала: ладно. Госпитали. Нужно узнать, в какие города эвакуировали раненых с северо-западного направления осенью сорок первого. Зоя Павловна работала раньше в облздраве, у неё могут быть связи. Или — через Красный Крест. Они ведут списки раненых.
Нина села в кровати. В темноте, в тишине, с мокрыми от подушки щеками.
Она не остановится. Она знала это о себе — ясно, холодно, без иллюзий. Не остановится, пока не найдёт. Или пока не найдут её — за этим занятием.
Но об этом — в следующий раз.
