Чужое имя на губах 9

Глава 9

Пила встала без десяти два.

Пока механик копался в железе, бабы сидели кто где. Нина — на штабеле у стены, смотрела в открытые ворота. Август. Жара сухая, плоская, без продыху.

Восемнадцать дней.

Она считала — не нарочно, само считалось. Написала в начале августа. Сегодня двадцать второе. Должна была прийти Дарья Степановна с утренней разноской, и не пришла. Или пришла и не зашла. Или незачем было заходить.

— Готово! — крикнул механик.

Пила завыла снова.

***

После смены встретила Дарью Степановну у её крыльца.

— Тебе ничего нет, — сказала та, не дожидаясь вопроса. — Гришино с той недели было — и всё пока.

— Я знаю.

— Ну вот.

Пошла. Нина тоже.

Зашла за Митенькой к соседке — тот игрался в огороде, весь в земле по локоть.

— Домой.

— Ещё чуть-чуть. Мы с Женькой землянку копаем.

— Настоящую?

— Настоящую. Папа вернётся — покажем.

— Хорошо. Завтра докопаете.

Он поднялся с достоинством — человека, которого оторвали от важного дела, — пошёл рядом и напевал себе под нос что-то без слов.

В сенях он сел на порожек, снимал ботинок — шнурок запутался, пальцы не слушались. Нина наклонилась помочь. Он дёрнул ногу: «Сам». Справился. Поднялся — и вдруг взял её за руку, просто так, по пути к двери. Рука маленькая, горячая, в ссадинах от крапивы.

Длинные пальцы. Широкая ладонь — ещё детская, но уже — гришины.

***

Письмо от Гриши пришло двадцать пятого августа.

Треугольник лежал на столе — занесла Дарья Степановна, пока Нина была на лесопилке. Взяла, открыла у окна, при свете.

«Нинок, жив. Воевали. Митьку обними. Твой Гриша».

Семь слов.

Нина перечитала. Сложила.

В июле было два листа с обеих сторон — про печку, про нового командира, «пусть знает». В августе — семь слов.

Что значит семь слов — объяснять не надо. На лесопилке все понимали. Когда письма становятся короткими — значит, некогда. Значит, туго. В репродукторе каждый день — Сталинград, юг, немцы рвутся к Волге. Говорили казённо, осторожно, но между строк слышно: худо. Очень худо.

Убрала треугольник за икону, к остальным. Подошла к печке, тронула ладонью — холодная, летом не топили. Поставила чайник на примус.

Евдокия Тимофеевна вышла из огорода — руки в земле, ботинки перевязаны тесёмкой.

— Гришино пришло?

— Пришло. Жив.

— Ну, слава богу, — сказала свекровь. И пошла мыть руки, не добавив ничего.

Нина стояла у примуса и слушала, как вода шумит за стенкой. Жив. Семь слов. Когда-то она сердилась, что Гриша не умел писать длинно. А теперь вот — семь слов, и она рада каждому.

***

Свекровь заметила в начале сентября.

Нина разбирала квитанции после ужина — цифры, столбцы, переписать в тетрадку. Тихо. Митенька давно спал.

— Нина.

— Чего, Евдокия Тимофеевна?

Свекровь стояла в дверях с кружкой — в платке, сухонькая. Смотрела.

— Ты чего-то ждёшь.

— Устала просто.

— Я не про усталость говорю. — Помолчала. — Вздрагиваешь на каждый звук. Калитка скрипнет — ты уже голову повернула.

— Почту жду. По работе надо.

— Ага, — сказала свекровь. — Спокойной ночи.

Ушла к себе.

Нина вернулась к цифрам. Написала строчку. Ещё.

«По работе надо». Даже интонация не дрогнула. Ровно сказала, спокойно — как правду.

И вот это было неприятно — что ровно.

Она поняла вдруг, что ответила раньше, чем успела подумать. Слово не придумывала — оно само лежало наготове, как ключ на привычном крючке. «По работе». «Подруга детства». «Соседи просили». Целый ящик с инструментами, разложен по порядку. Берёшь нужный — пользуешься.

Раньше, когда только начиналось, было неловко. Сейчас — нет.

Нина закрыла тетрадь. Встала, подошла к окну.

Сентябрьская ночь, темно, и где-то за крышами — первая звезда.

***

В субботу рубили капусту — у Клавдии.

Работали споро — рубили, солили, трамбовали. Говорили про рынок, про Зою Савельевну, которая сменяла шубу на два мешка картошки и ещё торговалась, про Митрофановых, которым наконец дали льготы на дрова.

Потом все разошлись, они с Клавдией убрали корыто, домыли руки под рукомойником.

— Чаю? — спросила Клавдия.

— Можно.

Сели. За окном — сентябрьский вечер, рыжий, уже с холодком.

Клавдия разлила кипяток. Помешала. Долго молчала — не как обычно, когда молчат потому что нечего сказать, а по-другому.

— Нин. Ты письмо ждёшь — не Гришино.

Нина держала кружку — горячую, до боли, но рук не убирала.

— С чего ты взяла.

— Я ещё весной видела конверты. В разные города. — Клавдия держала кружку двумя руками, глядела в неё. — Мужское имя было на одном из них. Я не нарочно, мимоходом.

Тикали ходики. На улице — детские голоса, редкие, вечерние.

Нина не ответила.

— Стёпка мне с весны — ни строчки, — сказала Клавдия. — Пять месяцев. Ты же знаешь.

— Знаю.

— Я каждое утро встаю и думаю — сегодня. Может, сегодня придёт. Каждый вечер — нет. Ложусь. Снова думаю — завтра. — Голос у неё был ровный, усталый. — И вот я смотрю на тебя, и мне — не могу объяснить как. Нехорошо мне.

— Клав.

— Я не обвиняю. Просто говорю.

Молчание. Нина поставила кружку.

— Зря говоришь, — сказала она.

— Ты Гришины письма перечитываешь?

Вопрос был тихий, без укора. Именно поэтому попал.

Нина почувствовала, как что-то внутри сжалось и стало жёстким.

— Это не твоё дело.

— Нет, не моё. — Клавдия подняла голову. — Ты только скажи мне одно. Честно. Ты хоть думаешь о нём — о Грише?

— Хватит.

— Нин—

— Я сказала — хватит. — Нина встала. Голос у неё слышала сама — чужой, жёсткий. — И за Стёпку своего не бойся так сильно. Может, он и не пишет потому, что ему там не до писем. Люди и не с таким справляются.

Клавдия осеклась.

Секунду они смотрели друг на друга.

Нина взяла кофту. Пошла к двери. Не оглянулась.

На крыльце остановилась на секунду — воздух сентябрьский, горьковатый, сырой. Слышно было, как за дверью Клавдия поставила кружку на стол. Один звук, и тишина.

Пошла.

***

Домой шла быстро.

Что она такого сказала — ничего. Правда же, люди и не с таким справляются. Клавдия лезет не в своё дело, стала читать имена на чужих конвертах, а потом ещё — «ты думаешь о нём?». Тоже мне.

У колодца остановилась.

Темнело. С чьего-то двора — запах варёной картошки. Собака брехнула раз и замолчала.

Ну и что она такого сказала.

Она пошла дальше. Калитка, сени тёмные, зажгла лампу.

На столике у зеркала лежал конверт.

Нина взяла его — раньше, чем разглядела. Потом разглядела.

Казённый, серый. Угловой штамп.

Свердловск.

Сердце дало по рёбрам — раз, сильно.

— Это тебе, — сказала свекровь из комнаты. — Дарья занесла, пока тебя не было.

— Вижу.

— Ужинать будешь?

— После.

Прошла к себе, прикрыла дверь. Митенька спал — разбросался, рука свесилась с кровати. Нина осторожно уложила. Зажгла лампу на самое малое.

Разрезала конверт.

Один лист. Машинопись — буква «о» западала, с пятном.

«На Ваш запрос сообщаем: Тихонов Алексей Петрович, 1913 года рождения, на учёте в Свердловском городском военном комиссариате не состоит. Письмо на имя указанного лица перенаправлено по месту прохождения воинской службы. Полевая почта…»

Дальше — номер.

Нина прочитала. Дочитала до конца. Прочитала ещё раз.

Он не в Свердловске. Вернулся в строй. Её письмо — то самое, с «Алёша» на первой строке — ушло туда, на фронт. К нему.

Дошло ли — в бумаге не сказано.

Прочтёт ли — не сказано.

Она держала листок. За стенкой сопел Митенька. На улице — совсем тихо, только листья шуршали.

Внизу страницы — номер полевой почты. Нина вглядывалась в него.

Потом сложила лист. Убрала в нижний ящик комода — к остальным бумагам. Закрыла ящик.

Легла не раздеваясь. Лежала с открытыми глазами — в темноте потолка всё равно не видно.

Номер она запомнила.