Голос из стены

Глава 1

Грузчики ушли сорок минут назад, а Марина всё стояла посреди прихожей и не могла заставить себя сесть. Садиться было некуда — стулья составлены друг на друга, диван ещё не распакован из плёнки, табурет завален пакетами.

— Мам, тут интернет вообще есть? — Соня замерла в дверях комнаты, прижимая к груди телефон, как грелку.

— Есть. Я подключила на прошлой неделе, когда приезжала. Пароль на холодильнике, на бумажке.

Соня ушла. Марина услышала, как она прошлёпала по коридору, как щёлкнул выключатель на кухне, как загудела лампа — люминесцентная, дребезжащая. Через минуту:

— Нашла. А почему тут обои отваливаются?

— Потому что дому сто лет. Мы переклеим.

— Когда?

— Соня.

Шаги обратно — в комнату.

Марина стянула кроссовки, поставила к плинтусу. Кроссовки были новые, купленные специально «на переезд», — глупость, конечно, но ей хотелось, чтобы хоть что-то в этом дне было новым. Ступни на паркете заледенели сразу. Сентябрь, а в квартире как в погребе — бабушка умерла в июне, три месяца никто не топил, не проветривал, не жил.

Квартира пахла бумагой и пылью. Газеты, книги, тетради — бабушка ничего не выбрасывала.

Марина прошла на кухню. Шесть метров, зато окно во двор. Деревянная рама рассохлась, между стёклами — вата и сухие рябиновые ягоды. Бабушка закладывала их каждую осень — «чтоб красиво». Ягоды почернели, ссохлись, но всё ещё лежали ровной полоской. Марина хотела выбросить — и не стала.

Чайник она привезла свой, электрический. Открыла кран — вода пошла с рыжиной, ржавые трубы. Подождала, пока посветлеет, налила чайник, поставила на столешницу, воткнула в розетку.

Пока чайник грелся, села на корточки и распаковала коробку с надписью «КУХНЯ». Тарелки, кружки, ложки. Деревянная сушилка над мойкой — самодельная, привинчена шурупами к кафелю — висела на месте. Марина поставила в неё две кружки. Чай тоже привезла — «Принцесса Нури», пакетики. Бабушка пила только листовой, заваривала в фаянсовом заварнике с отбитой ручкой. Заварник стоял на полке. Марина обошла его взглядом.

— Соня! Иди чай пить.

Ничего.

— Сонь!

— Не хочу.

Марина налила себе. Кипяток, пакетик, две ложки сахара. Размешала. Ложка звякнула о стенку кружки — звук разнёсся по пустой квартире, как будто она уронила сковороду.

Вытащила телефон, посмотрела время. Четыре часа. За окном — двор, тополь, скамейка с вытертой спинкой. На скамейке никого. Дом напротив — одноэтажный, с палисадником — стоял тёмный. Будний день, сентябрь, все на работе.

До квартиры, которая теперь Игорева, — два с половиной часа автобусом. И целая жизнь.

Не думать об этом. Не сейчас.

Она вернулась в комнату. Соня сидела на полу, поджав колени, с телефоном. На экране мелькал чей-то чужой, весёлый мир — короткие видео, смех, музыка. Здесь, в комнате, было темно, тихо и пахло обойным клеем.

— Сонь, давай хотя бы диван распакуем. Плёнку снимем, постелим.

— Я на полу посплю.

— На полу холодно.

— Мне всё равно.

Марине было не всё равно. Она молча содрала с дивана стрейч-плёнку, вытащила из коробки простыню и одеяла. Диван скрипел при каждом движении — пружины просели, обивка вытерлась до белизны. Застелила матрас простынёй, сверху положила два одеяла — байковое, бабушкино, и своё.

— Ляжешь здесь. Я в маленькой комнате.

Соня не ответила.

Маленькая комната — восемь метров, раскладушка у батареи, коробки от пола до потолка. Раньше тут стоял комод с зеркалом, кровать с никелированными шишечками, этажерка с книгами. Всё это Марина вывезла на дачу к знакомым ещё в июле. Теперь комната была голая — обои в мелкий цветочек, плинтус отходит от пола, в углу тёмное пятно на потолке. Протечка. Крыша, наверное. Ещё один пункт.

Она разложила раскладушку. Металлические ножки скрежетнули по паркету. Вытянулась, не раздеваясь, — в джинсах, в свитере.

Дом был другой. Не как панельная девятиэтажка в областном центре, где Марина прожила шестнадцать лет: тонкие перегородки, лифт гудит, дети во дворе до одиннадцати. Здесь — кирпич в полметра, штукатурка, обои. Ни звука снаружи. Только свои — скрип паркета, капля из крана на кухне, будильник на подоконнике, который Марина забыла убрать. Будильник тикал. Бабушки три месяца не было, а будильник тикал.

Она встала. Подошла к подоконнику, взяла будильник — круглый, «Витязь», с облупившимся циферблатом. Стрелки замерли на без четверти два. Батарейка давно села. Но тиканье шло откуда-то ещё — из трубы отопления, наверное. Чугунные, остывшие за лето. Скоро начнут топить, и они оживут: застучат, зашумят, загудят. Это нормально. Дом дышит.

Марина поставила будильник обратно. Зачем — не знала.

Телефон зазвонил в половине шестого.

Она как раз нашла в коробке сковородку и жарила яичницу — на газовой плите, синее пламя, знакомый щелчок. Газ здесь подавали без перебоев. Одно преимущество маленького города.

На экране высветилось: «Игорь».

Марина вытерла руки о полотенце. Полотенце было из коробки — жёсткое, ещё не стираное после магазина. Она взяла телефон и вышла в коридор. Прикрыла кухонную дверь.

— Алло.

— Марина, вы доехали?

— Доехали.

Пауза. Игорь всегда так делал — выдерживал паузу перед главным.

— Я хотел тебе сказать. Я подал заявление.

— Какое заявление?

— В суд. По определению места жительства Сони.

Марина прислонилась спиной к косяку. Косяк был холодный, краска на нём потрескалась.

— Игорь, мы же договорились.

— Мы договорились, что Соня останется с тобой, пока ты во Владимире. Ты уехала в Вязники. Это другая история.

— Это временно. Я устроюсь, найду…

— Марин, я не хочу ссориться. Но ты увезла ребёнка в город, где у тебя ни работы, ни жилья…

— Квартира бабушкина.

— Ты ещё не вступила в наследство. Это, строго говоря, не твоя квартира. И работы у тебя нет.

— Я нашла. Бухгалтерия в районной администрации. С понедельника выхожу.

— Бухгалтерия в районной администрации, — повторил Игорь. Не с издёвкой — с усталостью. — Марин, я просто хочу, чтобы Соне было хорошо. Ей четырнадцать, ей нужна нормальная школа, нормальный город, подруги…

— У неё будет школа.

— Какая школа в Вязниках?

— Обычная. Нормальная. Люди живут, дети учатся.

Снова пауза. Марина слышала, как на том конце Игорь дышит — ровно, спокойно. Он всегда так. Даже когда сообщил, что уходит, — спокойно. «Марин, я, наверное, съеду. Так будет лучше для всех.»

— Для Сони так будет лучше, — произнёс Игорь. Как тогда. Слово в слово.

— Игорь, не надо.

— Я не хочу её забирать. Я хочу, чтобы суд решил. По закону.

— Суд решит, что ребёнок остаётся с матерью. В четырнадцать лет мнение ребёнка учитывается.

— Я знаю, что учитывается. Потому и звоню. Поговори с Соней. Спроси, чего она хочет.

Марина сжала телефон. Экран прилип к щеке — горячий от долгого разговора.

— Я поговорю.

— Хорошо. Целую Соньку. Скажи ей, что папа звонил.

— Скажу.

Игорь сбросил вызов. Марина постояла в коридоре. Из кухни тянуло горелым — яичница. Она вернулась, сдвинула сковородку с огня. Желтки лопнули, белок почернел по краям. Ничего, съедобно.

— Соня, ужинать!

Соня пришла. Молча села за стол. Марина положила ей яичницу, хлеб, чай.

— Папа звонил. Привет передавал.

Соня посмотрела в тарелку.

— Он хочет меня забрать?

Марина села напротив. Стул шатался — одна ножка короче.

— С чего ты взяла?

— Мам, я не маленькая. Вы полгода об этом спорили. Он звонит — значит, что-то решил.

— Он подал заявление в суд. По определению места жительства. Это формальность.

— Ты так говоришь, как будто это анализ крови. «Формальность.»

Марина отломила кусок хлеба. Вчерашний, подсохший — покупала во Владимире, перед выездом.

— Я не хочу к папе, — Соня проговорила это тихо, глядя в тарелку.

— Никто тебя не заберёт.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Соня ковырнула яичницу вилкой. Съела два куска, отодвинула тарелку.

— Мам, а бабушка тут одна жила?

— Одна. Последние десять лет.

— И не страшно было?

— Она ничего не боялась.

— Тут очень тихо. Вот прямо совсем. Как будто нас нет.

Марина попробовала улыбнуться. Не получилось — рот дёрнулся и замер.

— Привыкнешь. Я тоже привыкну.

— Ты говоришь «привыкнешь» на всё. Новая школа — привыкнешь. Другой город — привыкнешь. Папа подал в суд — привыкнешь.

— Соня.

— Что?

— Поешь. Пожалуйста.

Соня встала. Тарелка осталась на столе.

Марина убрала со стола, перемыла посуду губкой, засохшей на краю раковины, — губка крошилась в руках. Выбросить. Купить новую.

Новую губку. Новое полотенце. Коврик в ванную. Обои. Жизнь.

Вытерла стол, подмела кухню. Мусор ссыпала в пакет, завязала.

На лестнице было тихо. Каменные ступени, широкие, перила чугунные, литые, с завитками. Красивые — если отмыть. Лампочка на площадке еле тлела. Марина спустилась, вынесла пакет во двор — контейнер стоял у крыльца, ржавый, с откинутой крышкой. Вечер пах сыростью и палой листвой. Сентябрь, темнело рано — в семь уже сумерки, фонарь у подъезда не работал.

Дом стоял на бывшей Торговой, теперь — улица Советская. Двухэтажный, кирпичный, с высокими потолками. До революции принадлежал купцу — бабушка рассказывала, но Марина не помнила фамилию. После революции уплотнили, нарезали квартир, заселили рабочими. Потом, уже в семидесятых, расселили — всех, кроме двух квартир на втором этаже. Бабушкина — третья от лестницы. Соседняя, четвёртая, — жилая: Марина видела свет в окне, когда подъезжали.

Вернулась. Заперла дверь — замок английский, язычок заедает. Поменять.

Соня сидела на диване, в наушниках. Лицо — в голубом свете экрана. На Марину не посмотрела.

— Сонь, ложись. Завтра рано вставать, надо в школу сходить, документы отнести.

Соня вынула один наушник.

— Я потом.

— Не поздно.

— Мам. Я лягу.

Марина прикрыла дверь. Пошла к себе, на раскладушку. Раскладушка прогнулась, брезент провис почти до пола. Кровать надо было купить. Ещё один пункт.

Пунктов набралось столько, что Марина перестала считать. Замок, обои, кровать, коврик, лампочка в ванной, кран на кухне подтекает, паркет в коридоре скрипит, окна утеплить до холодов, шкаф не закрывается — петля отошла. И работа. И школа. И суд.

Она натянула одеяло до подбородка. Потолок с трещиной от окна до люстры. Трещина заштукатуренная, но видно. Люстра — жёлтый матовый плафон, шестидесятые годы. Тоже бабушкина.

Тишина. Плотная, набитая, как вата между оконными рамами. Ни машин, ни музыки, ни голосов. Только кран на кухне: кап. Кап. Кап.

Марина уснула.

Проснулась от шёпота.

— Мам.

Соня стояла в дверях.

Марина подскочила. Раскладушка застонала.

— Что? Который час?

— Три с чем-то. Мам, там… что-то шуршит. За диваном. Прямо в стене.

Марина поднялась, накинула бабушкин халат — нашла его вечером в шкафу, фланелевый, в мелкий горошек, тёплый. Пошла за Соней.

В комнате свет. Диван на месте, одеяла скомканы — Соня пыталась спать, но не смогла.

— Послушай, — Соня кивнула на стену.

Марина подошла. Прижала ухо к обоям.

Тихо. Кран на кухне. И…

Шорох. Мягкий, скользящий — как будто что-то скреблось по кирпичу с той стороны. Секунду. И пропало.

— Слышала? — спросила Соня.

— Мыши. Дом три месяца пустой стоял. Завелись. Завтра купим ловушку.

— Это не мыши.

— Соня, мыши. Или крыса — здесь подвал, перекрытия деревянные.

Соня легла. Натянула одеяло до ушей.

— Завтра разберёмся, — Марина наклонилась, поправила одеяло. — Спи.

Она вернулась к себе. Вытянулась на раскладушке. Уставилась в потолок.

Мыши. Конечно, мыши. Купить ловушку.

Перевернулась на бок. Раскладушка скрипнула.

За окном — чернота, ни фонарей, ни машин. Город спал. Дом спал. Только где-то глубоко, в перекрытиях — тихо, на самой границе слуха — что-то постукивало. Мерно, ровно, как будильник, у которого давно села батарейка.