Тёмка заболел в понедельник. Тридцать восемь и пять, сопли, глаза мокрые, и этот его голос — тихий, хриплый: «Мам, а когда пройдёт?»
— Скоро, зайка. Попьёшь лекарство — и скоро.
Лена прижала ладонь к его лбу. Горячий, липкий. Три ночи подряд одна, с градусником в руке, с телефоном, в котором ни одного нового сообщения.
Игорь ушёл в пятницу. После ссоры из-за сковородки: Лена пожарила котлеты на «неправильном» масле, Игорь сказал, что у нормальных жён еда не воняет палёным. Лена ответила, что у нормальных мужей есть привычка хотя бы иногда появляться дома до полуночи. Игорь швырнул вилку, крикнул «Я к матери!» — и дверью так хлопнул, что с холодильника упал магнитик из Анапы.
С тех пор — тишина. Ни звонка. И только Тёмка: «Мам, а папа придёт?»
***
Валентина Петровна позвонила во вторник, в восемь утра. Лена как раз впихивала в Тёмку ложку сиропа, а тот мотал головой и зажимал рот ладошками.
— Елена, — голос свекрови звучал так, будто она зачитывала протокол, — Игорёк у меня. Ему нужно время. Он очень расстроен.
Лена перехватила телефон плечом, вытерла Тёмке подбородок.
— Валентина Петровна, Тёма заболел. Может, Игорь приедет хотя бы…
— Тёма заболел, потому что ты его в одной кофте на площадку выпускаешь. Я тебе сколько раз говорила — шарф и шапку. Даже в апреле. Игорёк мне показывал фотографии, ребёнок раздетый стоит.
В апреле было плюс двадцать. На фотографии Тёмка стоял в футболке и смеялся, держа одуванчик.
— Я чего звоню-то, — продолжила свекровь. — Ты бы приехала. Поговорим. Игорёк сам не может — ему тяжело. Ты же понимаешь, он мужчина, ему нужно, чтобы дома тыл был. А когда жена встречает скандалом…
— Я не скандалила, Валентина Петровна.
— Лена. — Свекровь понизила голос. — Я тридцать лет замужем прожила. Мой Сергей Иванович, царствие небесное, тоже не подарок был. Но я терпела, потому что семья — это труд. А ты чуть что — в бутылку. Приезжай. Игорёк хочет вернуться, но ему нужно видеть, что ты готова… ну, работать над собой.
Тёмка сидел на диване, завернувшись в одеяло, ковырял пульт. Температура к утру упала до тридцати семи и трёх. Глаза ещё красные, но уже не такие мутные.
— Хорошо, — сказала Лена. — Я приеду.
***
Наташке она позвонила из ванной, включив воду, чтобы Тёмка не слышал.
— Наташ, можешь с Тёмой посидеть? Часа два-три. Мне надо к свекрови.
— Зачем?
— Поговорить. Игорь хочет вернуться, надо сначала… наладить.
Пауза.
— Лен. Ты едешь извиняться?
— Я еду разговаривать.
— Ага. Извиняться за неправильное масло. Ладно. Во сколько?
Наташка приехала к двенадцати, привезла Тёмке мармеладных мишек и журнал с наклейками. Тёмка полез обниматься, повис на ней, и Наташка подхватила его одной рукой, другой уже стаскивая куртку.
— Мам, ты куда? — спросил Тёмка, когда Лена застёгивала сапоги.
В зеркале — женщина с тёмными кругами и складкой у рта, которой год назад не было.
— К бабе Вале. Ненадолго.
Тёмка помолчал.
— Мама поехала просить прощения, чтобы папа не ругался.
Лена замерла с рукой на дверной ручке. Наташка из комнаты посмотрела на неё — молча.
— Нет, зайка. Мама просто поговорить.
Тёмка кивнул и вернулся к наклейкам.
В машине Лена просидела две минуты, прежде чем завести мотор. Смотрела на руль.
***
Квартира Валентины Петровны пахла котлетами. Свекровь готовила отлично. Лена когда-то даже записывала её рецепты.
Игорь сидел на кухне. Домашние штаны, щетина, телефон. Увидел Лену — кивнул и снова уткнулся в экран. Как будто она выходила за хлебом.
Валентина Петровна усадила Лену в большой комнате, на диван с пледом в оленях. Сама — в кресло напротив.
— Ну вот. Хорошо, что приехала. Давай поговорим.
И двадцать минут говорила одна.
— Я понимаю, тебе тяжело. Но пойми и Игорька. Он работает с утра до ночи. Приходит домой — а там бардак, еда несъедобная, жена с кислым лицом. Какому мужику это понравится? Мой Сергей Иванович, бывало, неделями в командировках — а я и не пикнула. Дом блестел, дети ухожены. Потому что я понимала: мужчина добывает, женщина сохраняет.
Лена кивала. Она кивала уже пять лет. С самой свадьбы. Когда Валентина Петровна объясняла, как правильно варить борщ. Когда свекровь нашла в шкафу несглаженную рубашку Игоря и позвонила ей на работу — на работу! — чтобы сообщить об этом. Когда Игорь переехал на диван, потому что Тёмка плакал по ночам и мешал папе спать, а Валентина Петровна сказала: «Правильно, мужчине нужен отдых. Корми в другой комнате, не шуми».
— Я поговорю с Игорем, — сказала Лена, когда свекровь замолчала. — Можно?
— Конечно! Только без нервов.
***
На кухне Игорь допивал чай. Между ними на столе — заварочный чайник с надколотой крышкой. Они купили его на первую годовщину, за триста рублей, на распродаже.
— Игорь, Тёма болеет. Ты мог хотя бы позвонить.
— Мать сказала, ничего серьёзного. Простуда.
— Твоя мать — не врач.
— А ты, значит, врач? — Игорь поставил чашку. — Лен, давай без этого. Я приду, всё нормально будет. Но и ты прекрати доставать по мелочам. Масло ей не то, молоко не такое. Я с работы прихожу — мне бы отдохнуть, а ты сразу с претензиями.
— Ты когда последний раз купал Тёму?
— Чего?
— Купал. Или книжку ему читал. Или в поликлинику водил.
Игорь побарабанил пальцами по столу.
— Ты опять начинаешь.
— Я спрашиваю.
— Лена, я зарабатываю деньги. Я устаю. Слушай, у тебя мать не помогает? Попроси мать. Или Наташку свою. Я за что тебя кормлю — чтобы ты мне списки составляла, кто кого сколько раз купал?
«За что кормлю». Лена работала четыре дня в неделю, удалённо — потому что Тёмку не на кого оставить. Зарабатывала меньше Игоря, да. Но зарабатывала. В семье Игоря это не считалось: женские деньги — «на булавки», настоящие приносит мужчина.
Из коридора — голос Валентины Петровны в телефон. В этой квартире с тонкими стенами слышно всё.
— Ну вот, приехала, повинилась. Может, теперь за ум возьмётся. Я Игорьку сказала: не поддавайся, пусть учится ценить. А то разбаловалась — работа у неё, видите ли. Какая работа, когда муж и ребёнок?
Игорь слышал. Поднял чашку, глотнул.
***
Лена уехала через полчаса. Игорь пообещал вернуться «на днях». Валентина Петровна обняла в прихожей — впервые за два года — и сказала: «Вот видишь, Леночка, всё можно решить, если по-хорошему».
В машине Лена включила радио, выключила. Потом заплакала — быстро, зло, промокнув глаза рукавом, потому что салфетки кончились неделю назад, а купить было некогда.
Дома Наташка встретила в прихожей.
— Ну как?
— Нормально. Вернётся.
— Угу. — Наташка прислонилась к косяку. — Лен, а когда он вернётся — что изменится?
— Наташ, не начинай.
— Нет, я серьёзно. Он вернётся, ляжет на диван, ткнётся в телефон. Тёмку не увидит. Тебя — тоже. Через неделю опять масло не то, опять к маме. И ты опять поедешь извиняться. Сколько раз?
— У нас ребёнок.
— У вас ребёнок, который в четыре года знает, что мама ездит просить прощения, чтобы папа не ругался. Ты слышала, что он сказал? Я слышала.
Лена стащила сапоги, не развязывая. Прошла в комнату. Тёмка спал на диване, свернувшись калачиком, в обнимку с плюшевым медведем. Наклейки расклеены по журналу аккуратно — Наташка помогала.
Лена села на пол рядом с диваном. Положила голову на край, рядом с Тёмкиной рукой.
Четыре года. Ему четыре, а он уже знает правила. Мама просит, папа ругается, баба Валя объясняет, как правильно. Мама кивает.
Через двадцать лет — какая женщина будет сидеть напротив него и кивать?
***
Игорь вернулся в четверг. Два дня без единого звонка — а потом просто открыл дверь ключом, поставил на кухне пакет с продуктами, которые собрала мать, и прошёл в комнату. Лёг на диван. Взял пульт.
— Тём, иди сюда.
Тёмка вышел из детской. Не побежал — вышел. Стоял в дверях, мял медведя за ухо.
— Ну чего встал? Иди, мультик посмотрим.
Тёмка подошёл, залез на диван. Игорь переключил канал. Ни слова Лене. Ни «как Тёмка?», ни «извини». Вернулся — как с работы. Как будто ничего не было.
Вечером, когда Тёмка уснул, Лена достала из шкафа спортивную сумку — синюю, из «Спортмастера», с оторванной молнией на кармане. В эту сумку она когда-то собирала вещи в роддом.
Тёмкина одежда. Носки с динозаврами. Медведь. Зубные щётки. Документы.
Руки не дрожали.
Игорь зашёл в спальню.
— Это чего?
— Мы с Тёмой завтра переедем к Наташе. Пока.
Игорь сел на край кровати. Потёр лицо.
— Лен, ты чего? Мы же помирились. Я вернулся. Чего тебе ещё надо?
— Мне надо, чтобы мой сын не вырос в доме, где это — нормально.
— Что «это»?
— Что мама ездит просить прощения. Папа уходит, когда ребёнок болеет. А бабушка объясняет, как правильно жить.
Игорь встал.
— Да ты с ума сошла. Куда ты пойдёшь? К Наташке в однушку? Ты вообще думаешь? А деньги? А жильё? Без меня не протянешь.
— Может быть, — Лена застегнула пакет с витаминами. — Но Тёмка протянет. И это важнее.
— Я матери позвоню.
— Звони.
Из коридора — обрывки: «…сбрендила… говорю тебе, невменяемая… к Наташке собралась…» Потом тише: «Мам, ну скажи ей…»
Лена зашла в детскую. Тёмка спал, раскинувшись, носки с динозаврами торчали из-под одеяла. Щёки розовые. Дышит ровно.
— Ничего, зайка, — шёпотом. — Разберёмся.
***
Пятница. Утро. Лена подняла Тёмку, одела, накормила. Игорь стоял в прихожей, скрестив руки.
— Лена, подожди. Давай поговорим.
— Мы пять лет разговариваем.
— Ну не так же… давай нормально сядем, обсудим. Я же вернулся!
Тёмка стоял рядом, в куртке и шапке, с медведем подмышкой. Посмотрел на папу, потом на маму.
— Папа, ты опять маму обидишь?
Игорь открыл рот — и не нашёл что сказать.
Лена подхватила сумку, взяла Тёмку за руку и вышла.
— Лен, — сказал Игорь ей в спину, — ты же понимаешь, что назад дороги не будет?
— Я знаю. Поэтому и ухожу.
***
У Наташки — однушка с совмещённым санузлом и балконом, где зимой стояли лыжи, а летом сохла петрушка. Тёмке постелили на раскладном кресле.
Ничего не решено. Ни квартиры, ни развода, ни денег. Алименты — когда-нибудь потом, через суд, через бумаги, через звонки Валентины Петровны.
Но Тёмка, засыпая, спросил:
— Мам, а мы тут будем жить?
— Пока да.
— А мишек мармеладных тётя Наташа ещё купит?
— Купит.
— Ладно, — и уснул.
Не спросил, будет ли папа ругаться.
Лена лежала в темноте, смотрела в незнакомый потолок с трещиной, похожей на речку, и слушала, как за стеной Наташка гремит чайником.
Сумка у двери. Документы в кармане. Тёмка спит.
С этого можно начать.
