Глава 11. Ожидание
Апрель начался дождями.
Снег сошёл за неделю — грязно, бурно, ручьи бежали по канавам, дороги развезло. Евдокия ходила в галошах поверх валенок — валенки размокли, сушила на печке, вся комната пахла мокрой шерстью.
С Клавдией виделись раз в неделю. По средам — Клавдия после утренней смены, Евдокия приходила к четырём. Сидели, пили кипяток. Евдокия приносила что-нибудь — луковицу, сухарь, горсть пшена. Клавдия делилась куском хлеба из госпитальной пайки.
Разговаривали осторожно. Как по тонкому льду — каждое слово проверяешь: выдержит? не провалишься?
О Боге — ни слова. О вере, о церкви, о молитве — ни слова. Евдокия держала это в себе, как горячий уголь в кулаке. Жжёт — а не выпустишь. Потому что если выпустишь — всё рухнет. Опять.
Говорили о быте. Цены на рынке — картошка подорожала, масло не достать. Пелагея опять простыла, Нюрины курицы перестали нестись, водопроводную колонку на углу заморозило.
О Зое — говорили. Но коротко. «Писем нет?» — «Нет». Точка. Дальше — молчание, в которое обе проваливались, как в яму. И выбирались — другой темой, другим словом. Курица, колонка, погода.
Нюра заходила, как прежде. Она видела перемирие и была рада — по-своему, сдержанно, без слов. Принесла Евдокии масло для лампадки — подсолнечное, пол-ложки. «Нашла на дне бутылки, тебе всё равно нужнее».
Евдокия заправила лампадку. Зажгла. Огонёк горел ровно — маленький, тихий. Евдокия стояла перед иконой и молчала. Не молилась — слова не шли, всё те же, привычные, стояли в горле и не выходили. Она просто стояла. Каждый вечер — стояла и молчала.
Это было странное чувство — как будто между ней и Богом вдруг стало слишком много места. Раньше она знала, что сказать. Просьба, жалоба, благодарность. Теперь — не знала. И стояла в этом «не знаю», и не пугалась. Или пугалась — но не убегала.
***
Май. Письма от Зои не было три месяца.
Евдокия ходила на почту каждый день. Утром, после хлебной очереди — сворачивала к почте. Маленькое здание, деревянное, на углу Первомайской. Крыльцо, дверь, окошко.
— Татьяна, здравствуй. Мне ничего?
— Нет, Евдокия Степановна. Пока ничего.
— А Клавдии?
Татьяна-почтальонша отводила глаза.
— Клавдии тоже нет. Извините.
Евдокия кивала и уходила. Каждый день — одно и то же. Ритуал, похожий на молитву, только обращённый не к Богу, а к почтовому окошку.
Нюра говорила:
— Не ходи каждый день, Дуня. Измучаешь себя.
— Я подожду, Нюрочка.
— Ну, на фронте-то сейчас наступление. Некогда писать, а то и на марше.
— Наверное.
Но обе знали: три месяца — это много. Полевая почта работает плохо, почта теряется, задерживается — это правда. Но три месяца — это много.
Клавдия тоже ходила на почту. Евдокия видела — случайно, однажды утром. Клавдия шла от почты, быстрым шагом, не оглядываясь. Лицо — каменное. Руки в карманах.
Они не говорили об этом друг другу. Обе ходили — и обе молчали. Потому что говорить вслух — значит допустить. А допустить — невозможно.
***
Май дотянулся до середины. Зацвела черёмуха — белая, пахучая, кусты у забора облепило цветами. Евдокия сорвала ветку, поставила в банку на подоконник. Комната пахла черёмухой и сыростью.
Евдокия сидела у окна и смотрела на улицу. Вечер. Свет длинный, золотой. Мальчишки бегают по лужам, кричат. Чья-то коза бредёт по обочине, бородатая, грязная. Нормальная жизнь. Войны отсюда не видно — только по отсутствию мужчин, по женщинам в телогрейках, по очередям, по мальчишкам, которые старше своих лет.
Евдокия подумала, что вот она сидит и смотрит в окно, и черёмуха пахнет, и свет золотой, и всё вроде бы хорошо. Если не считать того, что внутри — как натянутая верёвка. Тронешь — загудит.
Где ты, Зоенька?
***
Июнь. Три с половиной месяца.
Евдокия шла с почты — как каждый день, с пустыми руками. Свернула на Первомайскую, прошла мимо забора, мимо черёмухи, мимо палисадника бабы Насти.
И увидела Татьяну-почтальоншу.
Татьяна шла навстречу — с сумкой на ремне, в платке. Шла медленно, совсем не так, как всегда — та обычно летала по улицам, на ходу сортируя конверты. А сейчас еле переставляла ноги. И лицо… лицо у неё было такое, что Евдокия остановилась.
Татьяна тоже остановилась. Подняла глаза.
В руке — конверт. Не треугольник. Прямоугольный, плотный, казённый. С печатью.
Евдокия смотрела на казённую бумагу в чужих пальцах — и бумага смотрела на неё.
И мир — тихо, беззвучно — треснул.
