Глава 3. Казенный дом
Районная больница встретила их желтым, больным светом окон и запахом, который ни с чем не спутаешь — смесь хлорки, вареной капусты и человеческого страдания. Здесь, на окраине райцентра, лес отступил, но не ушел совсем: он стоял черной стеной за бетонным забором, наблюдал, ждал.
Когда каталку с Клавдией вкатили в приемный покой, кафельный пол под колесами запел свою визгливую песню. Дежурный врач, сонный мужик с помятым лицом и фамилией Сухоруков на бейдже, брезгливо поморщился.
— Опять из Заречья? — буркнул он, листая карту. — Что там у вас, мор, что ли? Третью бабку за месяц везете.
Лена молчала. Руки у неё дрожали — откат после адреналиновой гонки по лесу бил мелкой, противной дрожью. Она всё еще сжимала в кармане куртки срезанный мешочек-узел. Он казался горячим, пульсировал сквозь ткань, будто маленькое злое сердце.
— Сотрясение, — хрипло сказала она. — Гематома обширная. И кахексия. Истощение, понимаете? Она весит сорок килограмм.
Сухоруков хмыкнул, поднял веко старухи большим пальцем. Клавдия не реагировала. Она провалилась в тяжелый, медикаментозный сон, похожий на смерть.
— Старость, коллега, — лениво протянул врач. — Сосуды ни к черту. Упала, ударилась. А не едят они часто. Деменция. Забывают ложку ко рту поднести. Оформляйте в терапию. Если до утра дотянет — посмотрим.
«Если дотянет». Эти слова упали в тишину гулким камнем. Здесь, в этом казенном доме, смерть была рутиной, бумажной работой.
Лена осталась в отделении. Ей выделили кушетку в ординаторской, но спать она не могла. Маета ходила за ней по пятам, дышала в затылок холодом.
Она вышла в коридор. Тишина здесь была другой, не лесной. Там, в чаще, тишина была живой, наполненной шорохами. Здесь она была ватной, стерильной, мертвой. Только гудели лампы дневного света, да в конце коридора кто-то кашлял — надрывно, страшно, выплевывая легкие.
Лена села на жесткий стул у палаты № 5, где положили Клавдию. Достала из кармана узел.
Под резким больничным светом он выглядел жалко: грязная тряпица, стянутая черной шерстяной ниткой. Лена положила его на пластиковый подоконник, разрезала ткань маникюрными ножницами.
Внутри лежала земля — жирная, черная, пахнущая сыростью. В земле были запутаны седые волосы (длинные, явно вырванные с корнем) и куриная косточка, перевязанная красной ниткой. И еще — монета. Пятак советских времен, стертый, почерневший.
— Гадость какая, — прошептала Лена.
Рациональный ум врача твердил: «Это просто мусор. Психосоматика. Бабка верила, что её прокляли, вот и чахла. Эффект ноцебо».
Но тело помнило другое. Помнило, как заглох мотор. Как светились глаза в лесу. И как машина рванула с места ровно в ту секунду, когда ножницы перерезали нить.
Она сгребла содержимое узла в урну, саму тряпку спустила в унитаз. Руки мыла долго, с хозяйственным мылом, сдирая кожу щеткой до красноты. Но ощущение липкой грязи не проходило.
Вернувшись на пост, она увидела Пашу. Водитель сидел на кушетке, вертел в руках шапку. Лицо у него было серым, осунувшимся.
— Ты это… Лена, — он впервые назвал её по имени, без отчества. — Я в «скорой» двадцать лет. Всякое видал. И рожали в машине, и помирали, и с ножами кидались. Но такого…
Он замолчал, подбирая слова.
— Чего — такого? — Лена села рядом. Плечо к плечу. Тепло живого человека немного успокаивало.
— Она ведь за нами шла, — тихо сказал Паша. — Тень эта. Я в зеркало видел. Не зверь это был, Лена. Зверь так не бегает. Оно… стелилось. Как туман. И выло. Слышала?
Лена покачала головой, хотя внутри всё сжалось.
— Ветер, Паша. Просто ветер.
— Ага, ветер… — он криво усмехнулся. — У Зинки, говорят, мать ведьмой была. В районе все знали. К ней за приворотами ездили, за порчей. Зинка-то в город уехала, выучилась, а потом вернулась. Видать, кровь взяла свое. Ты осторожней, дочка. Мы узел разрубили, да. Но хозяин узла узнает. Почувствует.
— Пусть чувствует, — зло сказала Лена. — Клавдия здесь. Под присмотром. Сюда Зинка не дотянется. Здесь врачи, охрана.
Паша посмотрел на неё как на несмышленого ребенка.
— Охрана… От человека охрана поможет. А от слова черного — нет засова.
Он ушел под утро, оставив Лену одну в гулкой тишине коридора.
Сон сморил её внезапно, словно кто-то выключил свет в голове. Она уронила голову на руки, сидя за столом в ординаторской, и провалилась в вязкую, липкую темноту.
Ей снился дом Зинаиды. Только он был огромным, бесконечным, с кривыми стенами, уходящими в небо. Окна были заколочены досками, но сквозь щели сочился гнилой, зеленый свет.
Лена стояла перед дверью. Она знала: ей нельзя входить. Но ноги сами, против воли, сделали шаг. Дверь скрипнула, открываясь.
Внутри, за столом, накрытым черной скатертью, сидела Зинаида. Она была голой, огромной, расплывшейся, как тесто, вылезшее из квашни. Кожа её лоснилась от жира. Перед ней стояла тарелка.
В тарелке лежало сердце. Оно билось. Тук-тук. Тук-тук.
Зинаида подняла глаза. Зрачков у неё не было — только бельма, затянутые мутной пленкой.
— Мое! — гаркнула она, и изо рта у неё посыпались опарыши. — Отдай! Ты украла! Это мой откуп! Моя сила! Верни, сука городская, верни, а то сама вместо нее ляжешь!
Она потянулась через стол. Руки её удлинились, превратились в бледные, склизкие корни. Они поползли к горлу Лены, обвились вокруг шеи, сжали…
— Лена! Елена Павловна!
Лена дернулась, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что ребра болели.
Над ней стояла медсестра, молоденькая девочка с испуганными глазами.
— Вы кричали, — прошептала она. — Страшно так кричали…
Лена провела рукой по шее. Кожа горела. Ей показалось, что на горле остались холодные, влажные следы.
— Который час? — хрипло спросила она.
— Семь утра. Там… к вашей бабушке пришли.
Лена вскочила, как ужаленная. Сон слетел мгновенно, сменившись ледяной ясностью.
— Кто пришел?
— Родственница. Племянница вроде. С документами. Говорит, забрать хочет. Скандалит в приемном, главврача требует.
Лена вылетела в коридор. Ноги несли её сами.
У поста медсестры стояла Зинаида.
Она была не такой, как во сне. Обычная баба в пуховике, с сумкой. Только лицо было серым, землистым, а под глазами залегли черные тени, будто она не спала неделю. Но глаза… Глаза были ясными, злыми и абсолютно трезвыми.
— А вот и похитительница! — громко, на весь коридор, заявила она, увидев Лену. — Граждане, вы посмотрите! Увезла старого человека ночью, без спросу! Может, она её на органы продать хотела? Я опекун! У меня доверенность!
Она трясла какой-то бумажкой перед носом сонного Сухорукова. Тот морщился, пытаясь отодвинуться.
— Женщина, тише… — вяло отбивался врач. — Больная в тяжелом состоянии. Какой домой? Ей капельницы нужны.
— Дома прокапаем! — рявкнула Зинаида. — Я сама медик в прошлом. У нас условия лучше. А тут что? Клоповник! Вы её тут уморите! Отдавайте бабку, или я в прокуратуру позвоню!
Лена подошла вплотную. Страх исчез. Осталась только холодная, звенящая злость. Она видела теперь не просто наглую тетку. Она видела то существо из сна — жирную паучиху, которая пришла за своей мухой.
— Никуда вы её не заберете, — тихо сказала Лена.
Зинаида резко повернулась. Взгляд её тяжелым молотом ударил Лену в переносицу.
— Ты… — прошипела она, понизив голос, так, чтобы слышала только Лена. — Ты зачем в чужой огород лезешь, пигалица? Жить надоело? Думаешь, узел разрезала — и всё? Я новый свяжу. На тебя свяжу. Будешь сохнуть, как трава в печи. Волосы вылезут, зубы выпадут, мужик ни один не глянет. Верни Клавку. Она — моя.
— Она человек, а не ваша собственность, — Лена почувствовала, как в кармане нагревается телефон — она незаметно включила диктофон. — И у неё на теле следы побоев. Я зафиксировала. В карте записала. И полицию я уже вызвала.
Это была ложь. Полицию она еще не вызывала. Но слово сработало.
Зинаида дернулась. Слово «полиция» было для неё земным, понятным страхом. Оно пробивало мистический щит.
— Каких побоев? — она взвизгнула, но уже неуверенно. — Она сама падает!
— Экспертиза покажет, — Лена блефовала, глядя прямо в серые, злые глаза. — Характер гематом. Следы пальцев. И истощение. Судмедэксперт разберется, чем вы её кормили. Или не кормили.
Зинаида замолчала. Она стояла, тяжело дыша, и воздух вокруг неё словно сгущался, пахнул болотом и гнилью.
— Ладно, — вдруг сказала она. Спокойно. Страшно спокойно. — Оставляйте. Лечите. Только помни, дочка… Кровь — не водица. Она сама ко мне придет. Ноги сами принесут. А ты… ты оглядывайся.
Она развернулась и пошла к выходу. Тяжело, ступая как медведь. У дверей она остановилась, не оборачиваясь, и сделала странное движение рукой — будто сбросила что-то с плеча на пол.
— Дарю, — бросила она и вышла.
Лена посмотрела на то место, где стояла Зинаида. На чистом кафеле лежала маленькая, сухая, мертвая лягушка.
— Психическая какая-то, — вздохнул Сухоруков, протирая очки. — Елена Павловна, вы правда полицию вызвали?
— Сейчас вызову, — сказала Лена.
Она знала: это была не победа. Это была только отсрочка. Зинаида ушла, но оставила «подарок». И Клавдия, лежащая в палате, была все еще связана с ней невидимой пуповиной, которую не перережешь простыми ножницами.
Лена пошла в палату. Клавдия проснулась. Она сидела на кровати, спустив тощие ноги на пол, и смотрела в окно.
— Приходила? — спросила старуха, не поворачивая головы.
— Приходила. Я её прогнала.
— Не прогнала, — Клавдия покачала головой. — Она за силой приходила. И часть забрала. Видишь?
Она подняла руку. На запястье, там, где билась жилка, проступил свежий, красный ожог в форме кольца.
— Пока я здесь — она меня не достанет, — сказала Клавдия. — Но больница не вечна. Выпишут. И куда мне? Дом-то на неё переписан.
Лена замерла. Этого она не знала.
— Как переписан?
— Дарственная. В прошлом году. Она мне чайку налила… сладкого, травяного. Я выпила — и как в тумане. Рука сама подписала. Теперь я там гостья. А она хозяйка.
Круг замкнулся. Юридический капкан захлопнулся так же крепко, как и мистический.
— Значит так, — сказала Лена, чувствуя, как в ней просыпается холодная, злая решимость. — Мы этот документ оспорим. Справку о состоянии сделаем. Но для этого мне нужно попасть в тот дом. Найти то, чем она вас опаивала. Найти её «кухню».
— Не ходи, — ахнула Клавдия. — Сгинешь.
— Не сгину. Я теперь ученая.
Лена достала телефон. На экране светилось сообщение от Паши: «У меня машина снова не заводится. Аккумулятор сел в ноль. Новый аккумулятор! Лена, это не техника. Это она».
— Война так война, — прошептала Лена.
