Глава 2. Волчья сыть
Зинаида не помогала. Она стояла на крыльце, скрестив руки на необъятной груди, и смотрела, как Лена и угрюмый водитель «скорой», дядя Паша, волокут носилки по раскисшей глине. Глина чмокала, хватала за ноги, не хотела отпускать добычу.
— Осторожнее, Паша! — крикнула Лена, когда водитель поскользнулся.
— Да куда уж… — прохрипел тот, сплевывая в темноту. — Тяжелая бабка, хоть и кожа да кости. Грехи, видать, к земле тянут.
Они загрузили Клавдию в холодное нутро «буханки». Старуха была легкой, как охапка сухих веток, но Лене казалось, что они грузят не человека, а какую-то древнюю, тяжелую тайну.
Перед тем как захлопнуть дверь, Лена оглянулась. Зинаида всё так же стояла на крыльце. Свет из сеней падал ей за спину, и лицо тонуло в тени, превращаясь в черный провал. Она не помахала, не перекрестила в дорогу. Она просто ждала, когда они уедут, чтобы остаться хозяйкой в пустом, остывающем доме.
Машина дернулась, взревела и поползла сквозь ноябрьскую хмарь.
В салоне пахло бензином, старым брезентом и тем сладковатым, тошнотворным запахом болезни, который Лена ненавидела. Печка гудела, но тепла не давала — только гоняла ледяной воздух по кругу.
Клавдия лежала тихо. Слишком тихо. Лена сидела рядом, держала её за руку, ловила пульс. Пульс был рваный, как заячий след на снегу: то частил, то замирал, будто душа раздумывала — остаться или улететь в эту черную ночь.
— Зря повезли, — буркнул Паша, не оборачиваясь. Его широкая спина в ватнике заслоняла лобовое стекло. — Не доживет она. Только машину зря бьем. Ей на погост пора, а мы её в район трясем.
— Она живая, Павел Кузьмич, — отрезала Лена. — И жить хочет. Вы на дорогу смотрите.
— А я и смотрю. Лес кругом. Лихое место. Здесь в прошлый год лесовоз перевернулся. Водилу так и не нашли. Волки, говорят…
Лена поежилась. Лес за окнами и правда был страшным. Фары выхватывали из темноты то кривой ствол березы, похожий на кость, то мохнатые лапы елей, тянущиеся к машине. Казалось, лес дышит, прижимается к стеклам, слушает.
Вдруг Клавдия зашевелилась. Её сухая рука сжалась, царапнув Лену ногтями. Глаза открылись — мутные, но уже без той пелены безумия, что была в доме. Теперь в них плескался страх, осознанный, острый.
— Не отдавай… — прошелестела она. Губы почти не двигались, звук шел будто изнутри, из провалившейся груди.
— Что не отдавать, бабушка? — Лена наклонилась к самому её лицу. — Документы? Дом?
— Душу… — выдохнула Клавдия. — Она узел завязала. На смерть мою завязала. Пока узел у неё — я не помру. Буду сохнуть, буду мучиться, а не помру. Она силу мою пьет, дочка. Как паучиха…
Машину тряхнуло на ухабе так, что лязгнули зубы. Паша чертыхнулся.
— Бредит бабка, — бросил он через плечо. — Зинка-то? Да она баба справная. Строгая, это да. Так с этими стариками иначе нельзя, они ж как дети малые, только злобные. Зинка её в чистоте держит.
— В голоде она её держит, — зло сказала Лена, поправляя сползшее одеяло.
Клавдия вдруг вцепилась в рукав Лены с неожиданной силой.
— Под матрасом… — зашептала она, и глаза её расширились, глядя куда-то поверх головы Лены, в темный угол машины. — Там кукла. Из тряпок скручена. Волосы мои в ней. Найди, дочка. Развяжи… Иначе не выпустят меня. Лес не выпустит.
Лена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от сквозняка — от жуткой, первобытной тоски, что звучала в голосе старухи.
— Какой лес, бабушка? Мы в больницу едем.
— Кружит он… — Клавдия закрыла глаза, и слеза, мутная, старческая, скатилась в морщину у виска. — Зинка слово знает. Она тропки путает.
И тут мотор чихнул. Раз, другой. «УАЗ» дернулся, потерял ход и встал. Фары погасли, оставив их в абсолютной, густой темноте. Тишина навалилась мгновенно, ватная, оглушающая. Только ветер свистел в щелях да где-то далеко, в чаще, треснула ветка под чьей-то тяжелой поступью.
— Приехали, — голос Паши прозвучал глухо. — Говорил же — не к добру.
Лена включила фонарик. Луч света метнулся по салону, выхватил испуганное лицо Клавдии, застывшую капельницу.
— Что случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Заглохли. Искра ушла, — Паша завозился, открывая дверь. В салон ворвался холодный, сырой воздух, пахнущий прелой листвой и болотом. — Сейчас гляну. Только ты это… Двери закрой. И не выходи.
Он вышел. Капот лязгнул. Лена осталась одна со старухой в железной коробке посреди ночного леса.
Клавдия дышала тяжело, с хрипом. Каждый вдох давался ей с боем.
— Близко она… — прошептала старуха. — Чую. Холодом тянет.
Лена посмотрела на окно. Стекло запотело, но ей показалось, что снаружи, вплотную к машине, стоит тень. Огромная, бесформенная. Стоит и смотрит.
«Это просто дерево, — сказала она себе. — Или куст. Нервы».
Но страх был липким, животным. Лена вспомнила синяки на плечах старухи. Вспомнила пустые коробки из-под лекарств. Вспомнила лицо Зинаиды — спокойное, сытое лицо палача.
— Баба Клава, — Лена накрыла её руку своей. — Послушайте меня. Мы выберемся. Я врач. Я не верю в узлы и кукол. Я верю в диагноз. У вас истощение и гематома. Мы приедем, прокапаем вас, и вы встанете.
Старуха вдруг усмехнулась. Жутко так, беззубым ртом.
— Эх, милая… Не всё в твоих книжках написано. Зинка не за деньги мои держится. Деньги — тьфу, бумага. Ей срок нужен. Чужой срок. Она на моем горбу в рай въехать хочет. Пока я мучаюсь — она цветет. Поняла теперь?
Снаружи Паша чем-то гремел, ругался матом. А потом вдруг затих.
— Паша? — позвала Лена.
Тишина. Только лес шумит. Ш-ш-ш…
Лена потянулась к ручке двери. Пальцы скользили. Она толкнула дверь, та со скрипом подалась.
В свете фонаря она увидела Пашу. Он стоял у открытого капота, но смотрел не в мотор, а в лес. В темноту.
— Паша, что там?
Он медленно повернул к ней лицо. Оно было бледным, в капельках пота, несмотря на мороз.
— Глаза, — сипло сказал он. — Там глаза. Желтые.
— Волки?
— Хуже, — он захлопнул капот, так что машина содрогнулась. — Садись, докторша. Молись своим богам, чтоб завелась.
Он прыгнул за руль, повернул ключ. Стартер завыл, захлебнулся. Вжик-вжик-вжик… Тишина.
Клавдия на носилках вдруг выгнулась дугой, захрипела. Изо рта у неё пошла розовая пена.
— Узел… — просипела она. — Режь узел!
Лена метнулась к ней. Она не понимала, о чем бредит старуха, но видела, что сердце сдает. Нужно было что-то делать. Прямо сейчас.
Взгляд упал на ворот рубахи Клавдии. Там, на шее, висел на грязном шнурке не крестик, а странный мешочек. Маленький, сшитый из грубой ткани, пропитанный чем-то черным. Он пульсировал, словно живой, в такт биению жилки на шее.
Лена не помнила, как схватила ножницы. Рука действовала сама.
— Не смей! — раздалось вдруг в голове — не голос, а чужая мысль, злая, чугунная.
Щелк.
Лена перерезала шнурок. Мешочек упал на пол.
В ту же секунду мотор взревел. Паша даже не поворачивал ключ — машина завелась сама, рявкнув двигателем как разъяренный зверь. Фары вспыхнули, разрезав тьму, и в их свете Лена увидела, как от машины метнулась в чащу большая серая тень.
— Пошла! — заорал Паша, вдавливая газ в пол.
УАЗ рванул с места, разбрызгивая грязь. Клавдия обмякла на носилках, глубоко, судорожно вздохнула — и впервые за этот вечер задышала ровно, спокойно, будто спал с груди могильный камень.
Лена подняла с пола срезанный мешочек. Он был легким, но пальцы от него жгло холодом. Она развязала горловину. Внутри лежали спутанные седые волосы, птичья кость и горсть кладбищенской земли.
Они вырвались на трассу, где горели фонари и был асфальт. Лес отступил, скалясь черными верхушками, но не смея выйти на свет.
Лена смотрела на дорогу, но перед глазами стояло лицо Зинаиды. Теперь она знала: это была не просто командировка. Это была война. И первый бой они выиграли, но враг остался там, в темноте, за спиной.
И он не простит.
