Ненастоящий неумеха

Дашка сказала это за ужином, между второй котлетой и компотом.

— А папа вкуснее готовит.

Лена не сразу поняла. Положила вилку, посмотрела на дочку. Дашке девять, она редко говорила просто так — обычно выдавала что-нибудь прицельное, как камень из рогатки.

— В смысле?

— Ну, когда тебя нет. Он делает такую штуку с картошкой и с чем-то красным. Кирюха, скажи.

Кирилл, которому было десять, сосредоточенно ковырял котлету и в разговор лезть не собирался. Но Дашка пнула его под столом.

— Ай. Ну да, вкусно было. С перцем чем-то.

Женя стоял у раковины, спиной к столу. Лена видела, как он замер на секунду — лопатка в руке зависла над сковородой. Потом продолжил мыть, будто ничего не слышал.

— Жень, ты готовил детям?

— Я? Лен, ты же знаешь мои таланты. Яичницу и ту порчу.

— Папа, ну ты чего, — Дашка округлила глаза. — Мы же ели. Я ещё добавки просила.

— Это я пельмени разогрел, Дашунь. Из морозилки. Тебе, наверное, показалось.

Дашка открыла рот, чтобы возразить, но поймала отцовский взгляд и замолчала. Кирилл уткнулся в тарелку ещё глубже.

Лена промолчала. Убрала со стола. Вымыла посуду, хотя обычно это делал Женя — криво, с разводами, так что она потом перемывала.

Ночью лежала и смотрела в потолок. Женя рядом дышал ровно — спал или притворялся.

На следующей неделе Лена отпросилась с обеда. Сказала — голова болит. Заведующая отпустила без вопросов.

Домой добралась к часу. Жениных ботинок в прихожей не было — значит, уехал на рейс. Или должен был уехать.

Лена прошла на кухню. Чисто. Обычная чистота — Женина. То есть крошки на столе, пятно от чашки, губка валяется в раковине мокрым комом.

Она открыла шкаф над плитой, где стояли банки с крупами. За рядом гречки и риса, у задней стенки — четыре стеклянные баночки. Маленькие, без этикеток. Лена открыла одну, понюхала. Что-то пряное, острое, незнакомое. Вторая — сушёные травы, перетёртые мелко. В третьей — красноватый порошок.

Она поставила баночки на место и села на табурет. Потёрла переносицу.

Четыре года. Четыре года макароны слипаются, картошка подгорает, а яичница — с чёрной коркой. И четыре года где-то в глубине шкафа стоят баночки с приправами, о которых она ничего не знала.

***

Дальше пошло само. Лена не то чтобы следила — скорее перестала не замечать.

В субботу Женя ушёл в магазин за хлебом. Вернулся через сорок минут. Лена заглянула в пакет: хлеб, молоко, пачка масла. А ещё пучок какой-то зелени — не укроп и не петрушка, что-то незнакомое, с узкими тёмными листьями.

— Это что?

— А, это… на кассе лежало. Взял машинально. Выбросить?

— Не надо, — Лена убрала зелень в холодильник.

Утром зелени в холодильнике не было. Лена проверила мусорное ведро — пусто. Спрашивать не стала.

В среду она вернулась позже обычного. Кирилл сидел за уроками, Дашка рисовала. На плите стояла кастрюля с остатками чего-то, прикрытая крышкой. Лена подняла крышку. Рис — рассыпчатый, зёрнышко к зёрнышку. Рядом в сковороде — овощи, тушёные с чем-то, что пахло так, что рот свело.

— Женя приготовил?

— Угу, — Кирилл не поднял головы. Потом всё-таки глянул. — Мам, а чего ты спрашиваешь?

— Так. Просто.

— Он каждый раз так делает, когда тебя нет. А потом моет всё и готовит яичницу. Думает, мы не замечаем.

Кирилл сказал это буднично, как про погоду. Вернулся к тетрадке.

***

— Наташ, мне поговорить надо.

Наташа работала в соседнем окне регистратуры. Быстрая, резкая, стриженая коротко — вечно куда-то опаздывала, даже когда сидела на месте.

— Давай, только быстро, у меня в два очередь будет до дверей.

— Женя готовит. По-настоящему.

— И?

— Четыре года делает вид, что не умеет. А сам готовит, когда меня нет. Дети знают. Приправы в шкафу прячет.

Наташа моргнула. Отложила карточку пациента.

— Подожди. То есть он не просто яичницу? А нормально?

— Кирюха говорит — каждый раз, когда я на смене.

— Лен, — Наташа понизила голос, — а это точно он? Может, кто-то приходит?

— Кто? Его мама на другом конце города, моя — тем более.

— Ну мало ли. Бабы бывают предприимчивые. Одна моя знакомая так полгода к чужому мужу ходила — борщи варила, рубашки гладила. Всё, говорит, чтобы в быт встроиться.

— Наташ, камеры на подъезде. Никто не приходил.

— Тогда я вообще не понимаю. Зачем мужику притворяться, что он не умеет готовить? Это же наоборот — плюс.

— Вот и я не понимаю.

Наташа побарабанила пальцами по столу. Ногти у неё были короткие, обкусанные — нервная привычка.

— Знаешь что, ты его просто спроси. В лоб. Без этих ваших женских обходов. Спроси — и смотри в глаза. Глаза не соврут.

Маме Лена позвонила вечером. Зря.

— Я же тебе говорила, Ленка! Говорила! Помнишь, на свадьбе что я сказала?

— Мам, ты сказала «совет да любовь».

— Это я вслух сказала! А про себя подумала — ненадолго! И вот, пожалуйста! Обманщик! Сегодня готовку прячет, завтра — зарплату, а послезавтра — квартиру на другую перепишет!

— Мам, от готовки до квартиры — это ты далеко скакнула.

— А я жизнь прожила, Леночка! Мне не надо далеко скакать, я уже там стою! Твой отец тоже начинал с мелочей, а кончил чем? Чемоданом в коридоре!

Лена прижала телефон к плечу и стала вытирать стол. Движения привычные, по кругу. Так она всегда делала, когда нервничала, — хваталась за тряпку.

— Мам, Женя не папа.

— Конечно не папа! Папа хоть готовить не умел по-честному!

***

В субботу дети уехали к Жениной маме. Та забирала их на выходные раз в месяц — тихая женщина, не лезла с советами, возвращала накормленных и в чистом.

Лена дождалась, пока за окном стихнет мотор её машины. Женя сидел на кухне, листал что-то в телефоне. На столе стоял его недопитый чай в кружке с отбитой ручкой — он третий год пил только из неё, хотя в шкафу было шесть нормальных. Из крана мерно капало — прокладку надо было менять, Лена просила уже месяц, а Женя всё «забывал».

— Жень.

— М?

— Я знаю, что ты умеешь готовить.

Он не дёрнулся. Не побледнел. Просто медленно положил телефон экраном вниз.

— Дашка рассказала?

— И Дашка, и Кирюха. Баночки твои я в шкафу нашла. Зелень, которая из холодильника пропала. Рис, который зёрнышко к зёрнышку, когда меня нет. А при мне — каша размазня.

Женя выдохнул. Провёл ладонью по затылку — жест, который Лена знала: так он делал, когда не хотел отвечать, но понимал, что придётся.

— Лен, это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю?

— Не знаю. Но у тебя лицо сейчас такое, будто я тебе изменил.

— А ты мне четыре года врал. Это не измена?

Он помолчал. Встал, подошёл к окну. На подоконнике стояла банка с водой, в которой Лена пыталась укоренить отросток фиалки — уже вторую неделю, корней не было.

— Я до тебя двенадцать лет жил один, — сказал он, не оборачиваясь. — С восемнадцати.

— Ты говорил — пять. После Светки.

— Пять — после Светки. А до неё семь. Мать умерла, когда мне восемнадцать было. Отца не знал. Общага, потом комната съёмная. Научился всему — готовить, стирать, штопать. Однажды табуретку из досок сколотил, потому что на стул денег не было.

Он повернулся. Упёрся спиной в подоконник, руки скрестил.

— А потом Светка пришла и ушла. За три года. Дашку оставила и сказала — скучно с тобой. Ни развлечений, ни жизни. Сидишь, говорит, варишь борщи, как бабка. Муж, говорит, мне нужен, а не домохозяйка.

Лена молчала. На холодильнике гудел мотор — вступал и замолкал рывками, как старый пёс во сне.

— И ещё пять лет один. С Дашкой. Садик, работа, ужин, сказка. Справлялся. А потом ты.

Он замолчал. Лена ждала.

— Лен, ты на первом свидании рассказала, как Кирюхин отец уходил. Не дословно — ты вообще про это не любишь. Но ты сказала одну фразу, и я запомнил.

— Какую?

— «Я даже готовить для него не умела нормально».

Лена сжала губы. Она не помнила, что говорила это вслух. Но Игорь тогда действительно… Нет. Она эти слова выкинула. Давно.

— И я понял, — Женя говорил медленно, подбирая слова, будто шёл по камням через ручей. — Тебе важно быть той, без кого тут всё развалится. Тебе это нужно — не мне, а тебе. Чтобы дом стоял на тебе. Чтобы без тебя никто рубашку не погладил и макароны не сварил.

Он кивнул на кружку с отбитой ручкой.

— Ты два раза хотела её выбросить. Я оба раза доставал из мусорки. Знаешь почему? Потому что ты каждое утро качаешь головой — «ну вот, опять из своей дурацкой кружки» — и наливаешь мне чай. И в этот момент ты не думаешь о том, что ты серая, или скучная, или что с тобой что-то не так. Ты просто — хозяйка. У себя дома.

Тишина. За стеной кто-то передвинул стул, глухо скрипнуло по полу.

— Значит, ты четыре года ломал яичницу, чтобы я чувствовала себя нужной, — сказала Лена. Голос ровный, без вопросительной интонации.

— Не ломал. Не готовил при тебе. Разница есть.

— Для меня — нет.

Женя потёр подбородок. На безымянном пальце — царапина, свежая, от чего-то острого. Наверное, на рейсе.

— Лен, я не знаю, как по-другому объяснить. Светка ушла, потому что я слишком много умел. Ты… ты держишься за то, что умеешь ты. Я не хотел у тебя это забирать.

Лена встала. Отошла к плите. Провела пальцем по конфорке — чистая, Женя протёр, пока она не видела.

— Дурак ты, Женька.

Он не ответил. Ждал.

— Наташка решила, что ты бабу завёл. Мама — что ты квартиру переписываешь.

— Квартиру?

— Не спрашивай. Мамина логика.

Лена открыла шкаф над плитой. Отодвинула гречку, рис, достала баночку с красным порошком.

— Это что?

— Копчёная паприка.

— А вот эта, с травой?

— Орегано. Сушил сам, летом на балконе.

Лена поставила баночки на стол. Рядом с кружкой без ручки они смотрелись нелепо — контрабанда в мирной кухне.

— Завтра, — сказала она, — ты приготовишь ужин. При мне. При детях. Ту штуку с картошкой и чем-то красным.

— Лен…

— Я не договорила. Ты приготовишь. А потом мы помоем посуду вместе. И ты перестанешь оставлять разводы на тарелках. Потому что я знаю, что ты их моешь нормально.

Женя смотрел на неё. Потом кивнул.

— И кружку, — добавила Лена, — кружку не выбрасывай. Из неё чай правда вкуснее.

Она отвернулась к окну. Во дворе ветер раскачивал бельевую верёвку на балконе второго этажа — чьи-то простыни надувались пузырём и опадали, надувались и опадали. Женя сзади сказал что-то тихое, она не расслышала. Переспрашивать не стала.