Первое, что она сказала, когда открыла глаза после наркоза:
— Бабушка, я когда вырасту — стану самым лучшим доктором.
Анна Степановна тогда зажала рот ладонью, чтобы не разреветься в голос. Семилетняя Катюша лежала бледная, с капельницей в худой руке, а глаза — ясные, уверенные. Как будто не у неё только что собирали ногу по кусочкам.
Ногу сохранили. Но хирург, отведя бабушку в коридор, говорил, глядя мимо неё:
— Будет короче. И подвижность уже не та. Готовьтесь, что хромота останется.
Анна Степановна кивнула. Она вообще-то готова была ко всему — лишь бы живая.
***
Велосипед, поворот, машина, сигнал. Катя дёрнулась от испуга и упала, а заднее колесо проехало по ноге. За рулём сидела дама с высокой причёской — выскочила, оглядела двор и завопила так, что слышно было, наверное, за два квартала:
— Она сама! Вы видели — сама мне под машину кинулась!
Скорая, по ощущениям Анны Степановны, ехала целую вечность. На самом деле — четыре минуты. Но когда твоя семилетняя внучка лежит на асфальте, а нога выглядит так, что лучше не смотреть, четыре минуты — это очень, очень долго.
Родителей у Кати не было. То есть были — геологи, молодые, влюблённые, — но погибли под лавиной, когда дочке исполнилось два. Первая совместная экспедиция после рождения ребёнка. И последняя.
***
Дети — существа удивительные. Маринка из параллельного класса обозвала хромоножкой, а Катя вечером рассказывала об этом спокойно, сидя за столом с тетрадкой:
— Бабуль, ну она же расстроилась — тройку за контрольную получила, а я пятёрку. Ну и ляпнула. Это всё равно что сказать на собаку «собака», а на птичку «птичка». Ну хромаю. Ну и что?
Анна Степановна, которая за внучку готова была глотку кому угодно перегрызть, стояла с кастрюлей в руках и не знала, что ответить. Ребёнку семь — а рассуждает так, будто ей лет сорок.
В старших классах стало тяжелее. Не потому что дразнили — к тому времени уже нет, — а потому что все хотели гулять, бегать, носиться по городу, а Катя не могла.
— Они начинают из-за меня менять планы, понимаешь? — Она отложила книгу, потёрла колено. — А я не хочу быть причиной. Мне дома хорошо. Готовлюсь к поступлению.
— Катюш…
— Всё хорошо, бабуль. Правда.
И аргументы у неё всегда были такие стройные, такие разумные, что Анна Степановна только вздыхала. Спорить с этой девочкой — как пытаться сдвинуть стену. Стена вежливо выслушает и останется на месте.
Школу Катя закончила с золотой медалью. Поступила в медицинский — легко, будто между делом. Каждый вечер прибегала домой и рассказывала бабушке про болезни, диагнозы и методы лечения с таким восторгом, что та не выдерживала:
— Катюш, ещё немного — и я сама смогу экзамены сдавать.
— Бабушка, так это же здорово! Если на улице кому-нибудь станет плохо — спасёшь.
— Ну, надеюсь, до такого не дойдёт…
***
А потом — последний курс, и Катю как подменили. Ходила тихая, смотрела в стену, на вопросы отвечала односложно. Анна Степановна терпела неделю, другую, а потом всё поняла без слов. Влюбилась.
Бабушка не лезла. Ждала.
И дождалась — за три дня до выпускного Катя влетела в кухню, сияя так, что, казалось, можно выключить люстру:
— Бабуль, он такой… Мы вчера два часа разговаривали! И он спросил, буду ли я на выпускном. Сказал — чтобы обязательно оставила ему один танец!
Анна Степановна мысленно перекрестилась. Катюша — красивая, умная. Нога — ну да, нога. Но ведь сколько пар, где у кого-то что-то не так, и живут, и радуются. Почему ей-то не должно повезти?
С выпускного Катя вернулась рано. Не под утро, как все — а вечером, когда за окнами ещё не стемнело. Вошла, не снимая туфель, села на стул в прихожей. Губы сжаты в нитку, глаза сухие.
— Катюш, что случилось?
— Он пришёл с другой.
Помолчала. Сглотнула.
— Та подошла ко мне и спросила: «Ты на что рассчитывала, уродина?»
Анна Степановна медленно опустилась на табуретку рядом.
— Я старалась держаться. Не смогла. Ушла. Лерка догнала, уговаривала вернуться. Сказала — за Артёмом все девчонки бегают, семья богатая, это не исключение… Но, бабуль, если Лерка знает — значит, он ей рассказал. Обсуждал меня. А я так не хочу.
Плакала она долго. Анна Степановна сидела рядом, гладила по плечу и молчала, потому что слова тут были бесполезны. А сама думала: впереди ещё много таких ударов. Сейчас — нога и слёзы. Начнёт работать — придётся убирать волосы, и откроется шрам у уха. Некрасивый, хоть и небольшой. Нога и шрам — это уже многовато.
Ох ты ж горюшко моё.
***
На практику Катю отправили в соседний город. Профессор лично рекомендовал:
— С твоим уровнем знаний тебе прямая дорога в хорошую клинику. Заведующий — мой товарищ, он оценит.
Клиника оказалась отличной. Катя летала на работу — впервые за долгое время по-настоящему счастливая. После интернатуры заведующий вызвал к себе:
— Екатерина, я наблюдал за вами. Не побоюсь слова — великолепно. Свежий взгляд, нетрадиционные, но верные решения. Если надумаете — с удовольствием возьму в штат.
— Спасибо огромное. Но хочу работать в своём городе. Бабушку не могу оставить.
— Понимаю. Но не забывайте о нас.
В своём городе её сунули на приём в поликлинику. Даже не заглянули в рекомендации. «Набирайся опыта» — и всё.
А потом пришла женщина с пожилой мамой. Торопилась, покрикивала, требовала рецепт побыстрее. Катя выписала бы и отпустила, но заметила у старушки синяк на руке — свежий, нехороший — и настояла на осмотре.
Женщина оказалась из тех, у кого «связи» заменяют совесть. Через два дня Катю вызвал главврач.
— Вы понимаете, кому перешли дорогу? Увольняйтесь сами, и даже не пытайтесь устроиться врачом — не дадут.
— То есть… доктора вам не нужны?
Главврач потёр лоб и посмотрел на неё устало, как человек, который давно перестал удивляться:
— Катя, вы одна. А мне отвечать за сотни человек. Из-за одной — не буду ставить под угрозу остальных.
— Может, вернуться в ту клинику, где практику проходила? — осторожно предложила Анна Степановна.
— Бабуль, это далеко. Я тебя одну больше не оставлю.
— Но ты же любишь больницу…
— Устроюсь куда-нибудь. А чтобы квалификацию не терять — пойду санитаркой в стационар. На подработку.
— Санитаркой?! Ты с ума сошла!
— Бабушка. Я уже всё решила.
Анна Степановна покачала головой. Умная у неё внучка. Но упрямая — как осёл.
***
В первый день Катя собиралась так, будто выходила минимум заведовать отделением. Диплом не показала — да никто и не спрашивал. Единственный вопрос при приёме: «Не пьёшь?» Этого оказалось достаточно.
Заведующий отделением — Виктор Сергеевич, невысокий, с вечно недовольным лицом — оглядел её с головы до ног и усмехнулся:
— С тряпкой-то справишься? Расплещешь половину, пока несёшь.
Катя выпрямилась:
— Не переживайте за меня. Справлюсь.
Усмешка стала шире:
— А ты позови, кстати. Хочу посмотреть, как вода по полу расплёскивается — с твоей-то походкой.
Развернулась и ушла. За спиной — голос старшей медсестры:
— Ну чего вы с ней так? Вроде нормальная девка.
— Терпеть не могу уродливых. Пусть дома сидят и людей не пугают.
Катя дослушала, стоя за углом. Ладони сжались. Разжались. Взяла ведро и пошла мыть пол.
***
Через неделю, после обеда, в отделении началась суматоха. Привезли кого-то после аварии — то ли важного, то ли богатого, из коридора не разобрать. Слышно было только, как бегают, переговариваются, хлопают двери.
А потом — тишина. И медсестра, выкатившая каталку в коридор, бросила кому-то через плечо:
— Всё. Поздно. В морг.
Катя выглянула из подсобки — и остолбенела.
На каталке лежал Артём.
Бледный, неподвижный — но она узнала бы это лицо где угодно, хоть через сто лет. Подбежала, откинула простыню. Зрачки — проверила. Пальцами — по грудной клетке. Ей не нужны были приборы, чтобы понять: он жив. Еле-еле, на самом краю — но жив.
— Стой, — она перехватила каталку. — Стой! Его в реанимацию. Немедленно.
Медсестра вытаращилась:
— Никифорова, ты чего? Тебе сказали — всё.
Катя уже толкала каталку по коридору. Нога — огнём, но это потом, потом, потом.
— Никифорова! Совсем сдурела?! — Виктор Сергеевич выскочил из кабинета. — Стой! Ты уволена!
Катя влетела в реанимацию. На неё уставились четверо врачей.
— Пожалуйста, помогите. Тампонада… Предположительно гемоперикард после тупой травмы груди, пульс нитевидный, зрачки — вялая реакция, но есть…
Она сыпала терминами — точными, быстрыми, — и лица врачей изменились. Один сорвался с места:
— К аппарату! Быстрее!
Катя сползла по стене на пол. Нога пульсировала болью от бедра до пятки.
Через сорок минут вышел реаниматолог. Присел рядом на корточки.
— Ты его привезла?
— Да.
— Ты точно санитарка?
— Сейчас — да.
— Ладно, об этом потом. Хочу сказать одно: опоздай ты минут на десять — и мы бы уже ничего не сделали.
Катя прикрыла глаза. Улыбнулась.
— Вам плохо? — Доктор посмотрел на её ногу, и, видимо, что-то понял. — Обратись к нашим на четвёртом этаже. Там хороший хирург. Сейчас многое умеют, хоть медицину и ругают.
Помолчал.
— И готовься — родственники захотят тебя увидеть. Где искать?
— Наверное, уже нигде. Когда я увезла пациента — меня тут же уволили.
Доктор хмыкнул:
— Ну тогда приходи к нам. У нас тут свои законы.
***
В дверях подсобки стояла женщина — пожилая, красивая, в дорогом пальто.
— Здравствуй, Катя. Не узнаёшь?
Лицо казалось знакомым, но откуда — вспомнить не удавалось.
— Я Анастасия Максимовна. Мама Артёма. Мы виделись перед выпускным — мельком, пару раз.
Катя кивнула. Точно. Забыла.
— Катенька, даже не знаю, как благодарить. Но… почему ты санитарка? Артём всегда говорил — ты из всей группы единственная настоящий доктор.
Катя посмотрела на неё — и рассказала всё. Про поликлинику, про влиятельную пациентку, про «устраивайтесь в другом месте».
Анастасия Максимовна слушала, поджав губы. Потом тихо сказала:
— Это мы решим. А сейчас — пойдёшь со мной? Артём очнулся. Доктор пустит на пять минут. Я хочу, чтобы он тебя увидел.
Помолчала, разглядывая Катю.
— Прости, это не моё дело… но мне казалось, между вами что-то было. А на выпускном — поссорились?
— Мы не ссорились. Та девушка… Люба, кажется. Она подошла и сказала, что я… что мне нечего рядом с ним делать.
— Люба? — Анастасия Максимовна покачала головой. — Она навязалась — попросила подвезти. Артём до сих пор переживает. Говорит: «Ты даже объясниться не дала».
***
В палате пахло антисептиком. Артём был бледный, под капельницей, с дренажной трубкой — но глаза открыты. Увидел Катю — и лицо дрогнуло.
— Ну теперь, когда ты рядом, — выдохнул, — точно всё будет хорошо. Только не пропадай больше.
Катя рассмеялась — тихо, чтобы не мешать соседям по палате:
— Даже не собираюсь. Если что — я теперь на четвёртом этаже. Дела там, думаю, не быстрые, но важные.
— Буду ждать. Я, знаешь, в этом деле опытный — уже столько лет жду.
***
Через неделю они гуляли по больничному двору — медленно, осторожно, оба с палочками. Артём после аварии, Катя после консультации на четвёртом этаже, где ей сказали, что операция возможна и прогноз хороший.
Болтали без остановки — обо всём сразу и ни о чём конкретно, как люди, которым нужно наговорить за шесть потерянных лет.
Когда его выписывали, Артём сказал:
— Едем в ЗАГС.
— Может, после моей операции? Я тогда хоть нормально буду…
— Нет. Я и так слишком долго ждал.
Анна Степановна, когда ей позвонили, долго молчала в трубку. Потом шмыгнула носом и сказала:
— Ну наконец-то. А то я уж думала — вот состарюсь и не дождусь.
Она, конечно, немного приукрасила. Она бы дождалась. И вообще была из тех бабушек, которые дожидаются всего — из чистого упрямства.
Впрочем, теперь понятно, в кого Катя.
👍