Глава 5. Лёша
Начало рассказа ЗДЕСЬ…
Лёша позвонил в среду вечером — Марина как раз возилась с документами на квартиру. После смерти Кости выяснилось, что бумажной волокиты — целый вагон: страховка, банк, нотариус, налоговая. Она чувствовала себя бухгалтером на полставки.
— Можем поговорить? — голос у него был странный, глухой. — Не по телефону.
— Я занята.
— Пожалуйста. Это важно.
Марина посмотрела на гору папок на столе. Потом на часы — восемь вечера.
— Приезжай. Адрес помнишь.
Через сорок минут он стоял на пороге — небритый, с красными глазами, в мятой куртке. Пахло от него сигаретами и чем-то горьким — то ли виски, то ли отчаянием.
— Проходи.
Она отвела его на кухню, поставила чайник — скорее по привычке, чем из желания угостить. Лёша сел на табурет, на котором всегда сидел Костя, — и её передёрнуло от этого совпадения.
— Должен тебе кое-что рассказать, — начал он. — То, чего не сказал на поминках.
— Ещё что-то? — Марина устало опустилась напротив. — Думала, ты всё выложил.
— Не всё.
Чайник закипел. Она не шевельнулась — пусть свистит.
— Говори.
Лёша достал из кармана куртки мятый конверт. Положил на стол — точно так же, как Соня два дня назад в кафе.
— Что это?
— Письмо. Он написал за неделю до смерти. Мне.
Марина взяла конверт. На этот раз имя было другим — «Лёха», размашисто, почти нечитаемо.
— Читай вслух, — попросил Лёша. — Я уже наизусть выучил, больше не могу.
Она развернула лист.
«Лёха, брат,
Пишу, потому что не знаю, как сказать в лицо. Ты единственный, кто в курсе всего — про Соню, про ребёнка, про мои метания. И ты единственный, кому могу признаться.
Я запутался. Совсем. Соня давит, Марина ждёт, мать каждый день звонит — «когда внуки?» И я понимаю: как ни крути — кого-то уничтожу.
Если уйду к Соне — Марина этого не переживёт. Она восемь лет жила ради нас, ради семьи, которую мы строили. Трижды пыталась забеременеть — ты видел, во что она превращалась после каждой неудачи. Если узнает про Соню, про ребёнка — это её добьёт.
Если останусь с Мариной — потеряю сына. Своего сына, Лёха. Наверное, единственного — Марина уже не сможет, врачи сказали.
Ты говорил — выбирай и живи. Легко сказать. А как выбрать между двумя людьми, которых любишь?
Да, я люблю их обеих. Знаю, звучит как отмазка, но это правда. Марина — мой дом, моё прошлое, моя совесть. Соня — воздух, будущее, шанс начать заново.
Не знаю, что делать. Правда не знаю.
Но решение принял. После майских скажу Марине. Не про Соню — про развод. Придумаю какую-нибудь нейтральную причину. Не буду добивать её правдой.
А потом уеду. Куда-нибудь далеко, с Соней и ребёнком. Начну сначала. Может, тогда отпустит.
Не суди меня, брат. Или суди — имеешь право. Но пойми: я не хотел так. Просто… так получилось.
Твой К.
P.S. Если что-то пойдёт не так — позаботься о них. Об обеих. Они не виноваты, что я такой».
Марина дочитала и положила письмо на стол. Буквы расплывались — она не сразу поняла, что плачет.
— «Позаботься о них», — повторила она. — Об обеих.
— Да.
— И ты решил, что «позаботиться» — это рассказать мне, каким он был ублюдком?
Лёша вздрогнул.
— Марин…
— Нет, серьёзно. — Она встала и отошла к окну. — Сначала молчал два года. Потом на поминках вывалил, что он хотел откупиться от Сони. А теперь приносишь письмо, где он пишет, что любит нас обеих. Ты издеваешься?
— Я сам запутался, — Лёша провёл рукой по лицу. — Когда он погиб, думал — унесу всё это в могилу. Никто не узнает, так лучше.
— А потом?
— А потом ты пришла на поминки и посмотрела на меня. И я понял — ты уже знаешь. И не смог молчать.
Марина повернулась к нему.
— Ты говорил, что он хотел от неё избавиться. Что ребёнок ему не нужен. Это правда?
— Правда.
— А письмо?
— Тоже правда.
— Так не бывает! — Голос сорвался. — Нельзя одновременно любить и хотеть избавиться!
Лёша поднял на неё воспалённые красные глаза.
— Можно. Если ты — Костя.
Он встал, подошёл к окну. Встал рядом с ней, глядя на вечернюю Москву.
— Ты не понимаешь, — тихо сказал он. — Он был… сложный. Не хороший и не плохой — просто сложный. Умел верить в противоположные вещи одновременно. Говорил мне, что хочет откупиться от Сони, — и верил в это. Писал письмо о любви — и тоже верил. Планировал развод — и параллельно выбирал тебе подарок на годовщину.
— Это называется «ложь».
— Нет. Это называется раздвоение. Он жил сразу в двух реальностях и в каждой был искренен. До конца.
Марина молчала. За окном зажигались фонари — один за другим, цепочка огней вдоль улицы.
— Зачем ты принёс это письмо?
— Потому что ты имеешь право знать всё. Не только плохое, но и… — он запнулся. — Он любил тебя, Марина. По-своему, криво, неправильно — но любил. Это не оправдание. Просто факт.
— И что мне с этим делать?
— Не знаю. Но постскриптум… — Лёша кивнул на письмо. — Он просил позаботиться. Об обеих.
— И ты собираешься?
— Уже. — Он повернулся к ней. — Вчера звонил Соне. Предложил помощь — деньги, если надо, поддержку с документами. Она отказалась.
— Гордая.
— Напуганная. Думает, что все вокруг — враги.
Марина вспомнила Соню в кафе — маленькую, с трясущимися руками. Как она читала сообщения Лёши, как бледнела.
— Ты разрушил её веру в Костю, — сказала она. — Рассказал про откуп.
— Знаю.
— Зачем?
— Потому что она должна была узнать. Лучше от меня, чем… — он запнулся.
— Чем от кого?
Лёша отвёл взгляд.
— Неважно.
— Лёша.
Он молчал. Марина шагнула к нему.
— Что ты скрываешь?
— Ничего.
— Не ври. Хватит врать!
Он дёрнулся. Потом медленно, нехотя, достал из кармана ещё один листок. Сложенный вчетверо, помятый.
— Не хотел показывать. Думал — и так уже слишком.
— Что это?
— Эсэмэска. Он скинул мне скрин в тот день. За несколько часов до аварии.
Марина взяла листок. Развернула.
Скриншот переписки. Соня — Костя.
«Соня: Если сегодня не приедешь и не скажешь правду, я сама позвоню твоей жене. Хватит. Устала ждать».
«Костя: Не смей. Приеду. Обещаю».
«Соня: В последний раз, Костя. В последний».
Марина уставилась на экран.
— Она угрожала позвонить мне?
— Да.
— И он поехал к ней, чтобы…
— Чтобы остановить. — Лёша забрал листок. — Он был в панике. Написал мне: «Она сошла с ума, хочет всё разрушить». Я сказал — разберись. И он поехал.
— Ночью. Под дождём.
— Да.
Марина села на подоконник. Ноги не держали.
— То есть он ехал не к ней, а от неё. Спасать наш брак. Спасать свою ложь.
— Можно и так сказать.
Тишина. Чайник давно остыл. За окном гудели машины — обычная московская среда, обычные люди, обычная жизнь.
— Она знает? — спросила Марина. — Про это сообщение?
— Нет. Не показывал.
— Почему?
— Потому что тогда она решит, что убила его. Своим ультиматумом.
Марина закрыла глаза. Голова раскалывалась.
— А она не убила?
— Нет, — Лёша сел рядом. — Его убил дождь. И скользкая дорога. И встречный грузовик. Не она.
— Но если бы не её сообщение…
— Если бы не оно — он нашёл бы другой повод. Или поехал бы к ней на следующий день. Или через неделю. Костя всегда жил на грани — рано или поздно должно было случиться.
Марина открыла глаза.
— Ты его ненавидишь?
Лёша долго молчал.
— Нет, — наконец сказал он. — Любил его. Как брата. Но сейчас… сейчас не понимаю. Не понимаю, как можно так жить. Так врать. Так ранить людей, которые тебе доверяют.
— Может, он сам себя не понимал.
— Может.
Они сидели рядом на подоконнике — вдова и лучший друг мёртвого лжеца. За окном темнело. Москва зажигала огни.
— Что мне делать с Соней? — вдруг спросила Марина.
— В смысле?
— Свекровь хочет её увидеть. Узнала про внука — теперь хочет.
Лёша присвистнул.
— Это будет… интересно.
— Это будет катастрофа.
— Не факт, — он повернулся к ней. — Валентина Егоровна жёсткая, но не злая. Может, для неё этот ребёнок станет… не знаю… утешением?
— Или напоминанием о предательстве сына.
— Или так.
Марина спрыгнула с подоконника. Прошлась по кухне, разминая затёкшие ноги.
— Я устала, — сказала она. — От всего этого устала. От писем, от тайн, от правды, которая меняется каждый день. Хочу просто жить. Без него. Без его призрака.
— Справишься.
— Откуда знаешь?
— Потому что ты сильнее, чем думаешь. — Лёша встал. — Костя всегда так говорил. «Марина — скала. Что бы ни случилось — выстоит».
— Он так говорил?
— Да.
Марина отвернулась. В горле стоял ком.
— Иди, — глухо сказала она. — Мне нужно побыть одной.
Лёша кивнул. Направился к двери.
— Марин.
— Что?
— Если что-то нужно — звони. В любое время.
Она не ответила. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Марина осталась одна. На столе лежали два письма — Соне и Лёше. Два Кости. Два лица одного человека.
Она взяла оба листка. Поднесла к свече, которая горела на подоконнике ещё с поминок. Огонь лизнул бумагу — сначала робко, потом жадно. Буквы почернели, скрутились, превратились в пепел.
Через минуту от писем ничего не осталось.
Марина задула свечу и пошла спать.
