Глава 4. Свекровь
Начало рассказа ЗДЕСЬ…
В воскресенье «Шоколадница» была забита под завязку: семьи с детьми, парочки, компании подружек. Марина пришла раньше, заняла столик в углу и заказала американо. Кофе давно остыл, но она так к нему и не притронулась.
Соня появилась ровно в три. Светлый плащ, волосы собраны в хвост. Живот казался ещё больше, чем неделю назад — или просто одежда так сидела.
— Спасибо, что согласились, — она опустилась напротив, пристроила сумку на коленях. — Думала, откажетесь.
— Я тоже так думала.
Подошла официантка. Соня попросила травяной чай и чизкейк.
— Кофе мне нельзя, — пояснила она, заметив взгляд Марины. — Врач запретил.
— Понятно.
Повисло неловкое молчание. Марина разглядывала эту женщину — так странно было сидеть вот так, напротив, будто они просто знакомые. Не враги, не соперницы. Просто две женщины в кафе.
— Так что ты хотела сказать?
Соня достала из сумки конверт. Положила на стол.
— Письмо. Костя написал мне за день до… до аварии. Прочитала только вчера. Раньше не могла себя заставить.
Марина посмотрела на конверт. Обычный белый, без марки. «Сонечка» — знакомым почерком.
— Зачем ты мне его показываешь?
— Потому что там про вас. И я думаю… тебе нужно это прочитать.
Марина не шевельнулась. Соня пододвинула конверт ближе.
— Пожалуйста.
Руки сами взяли конверт, вытащили сложенный лист. Почерк Кости — крупный, немного детский, с завитушками на заглавных.
«Сонечка, любимая моя,
Прости, что пишу, а не говорю — боюсь, голос подведёт.
Я всё решил. После майских поговорю с Мариной. Скажу правду — о тебе, о ребёнке, обо всём. Больше не могу так жить, разрываясь между двумя мирами. Ты права — это убивает нас обоих.
Она не заслужила лжи. Марина хороший человек, и я перед ней виноват. Все эти годы она мне верила, а я… Но продолжать этот спектакль я больше не в силах. Не хочу, чтобы наш сын рос без отца, чтобы ты была одна.
Будет тяжело. Марина не простит — и будет права. Мать тоже не поймёт. Но я выбираю тебя. Нашу семью.
Жди сегодня. Приеду часам к одиннадцати, после совещания. Обсудим, как всё устроить.
Люблю тебя. Твой К.»
Марина перечитала дважды. Положила письмо на стол. Пальцы не дрожали — она сама удивилась.
— Он собирался тебе сказать, — Соня смотрела на неё со странным выражением. — Понимаешь? Он выбрал. Нас.
Марина подняла глаза.
— Ты в это веришь?
— А ты нет?
Вместо ответа Марина достала телефон. Нашла переписку с Лёшей — вчера она попросила его записать всё, что он рассказал на поминках. Открыла нужный фрагмент.
— Прочитай.
Соня взяла телефон. По мере чтения лицо её менялось — недоумение, потом недоверие, потом ужас.
— Нет, — выдохнула она. — Неправда. Это…
— Это слова его лучшего друга. Человека, которому он доверял больше всех.
— Он врёт!
— Зачем ему врать? Кости больше нет. Защищать некого.
Соня выронила телефон. Он глухо стукнулся о стол. Как раз в этот момент принесли чай — официантка поставила чашку и быстро отошла, почуяв напряжение.
— Не может быть, — Соня затрясла головой. — Он писал мне каждый день. Говорил, что любит. Строил планы. Мы квартиры смотрели, имена выбирали…
— Для мальчика?
— Что?
— Имена. Вы выбирали для мальчика?
Соня замерла.
— Откуда вы знаете?
— В письме написано «чтобы наш сын рос». — Марина кивнула на лист. — Ты ждёшь мальчика?
— Да, — голос дрогнул. — Узнали на последнем УЗИ.
Мальчик. Сын Кости. Тот самый сын, которого Марина не смогла ему дать.
— Послушай, — медленно произнесла она. — Я не знаю, какой из этих двух Костей настоящий. Может, тот, кто писал тебе письма о любви. Может, тот, кто рассказывал Лёше, как от тебя избавиться. А может, оба сразу.
— Так не бывает.
— Ещё как бывает. Люди сложнее, чем нам хочется думать.
Соня взяла чашку с чаем. Руки дрожали — янтарная жидкость плескалась на блюдце.
— Зачем вы мне это показали?
— Ты первая показала письмо.
— Я хотела… думала, вам станет легче. Узнать, что он ушёл не из жестокости. Что мучился, выбирал…
— Легче? — Марина усмехнулась. — Легче было бы ничего не знать. Похоронить его и жить дальше. А теперь я не понимаю, кого похоронила.
Соня поставила чашку. Чай так и остался нетронутым.
— Вы очень сильная, — вдруг сказала она.
— Что?
— Сильная. Я бы на вашем месте давно сломалась. А вы держитесь. Ходите на поминки. Утешаете свекровь. Разговариваете со мной. Не кричите, посуду не бьёте.
Марина отвела взгляд. За окном прогромыхал трамвай — старый, дребезжащий, с красной полосой на боку.
— Я не сильная. Просто ещё не осознала. Живу как во сне. Проснусь — и накроет.
— Меня уже накрыло, — Соня провела рукой по животу. — Каждую ночь реву. Думаю: как я одна справлюсь? Как объясню сыну, почему у него нет папы?
— Скажешь, что папа умер.
— И всё?
— А что ещё? — Марина пожала плечами. — Ребёнку не нужны подробности. Ему нужна мать, которая его любит.
Соня долго смотрела на неё странным взглядом.
— Почему вы мне помогаете?
— Я не помогаю.
— Нет, помогаете. Разговариваете по-человечески. Не оскорбляете. Не угрожаете. Сказали тогда, на улице, что я не виновата в его смерти.
Марина задумалась. В самом деле — почему? Эта женщина разрушила её брак, пусть и сама того не зная. Носит ребёнка от её мужа. Должна быть врагом. А она…
— Потому что ненавидеть тебя — значит ненавидеть себя, — наконец сказала Марина. — Мы обе были дурами. Обе верили человеку, который лгал. Какой смысл нам воевать?
Соня опустила глаза. На скатерть упала слеза — маленькое тёмное пятнышко.
— Всё равно не могу, — прошептала она. — Не могу поверить, что он хотел откупиться. Что ребёнок был ему не нужен.
— Тебе и не надо в это верить.
— Как это?
Марина наклонилась ближе.
— Он умер, Соня. Какая теперь разница, чего он хотел? Важно только одно — что будешь делать ты. С собой. С ребёнком. С жизнью.
Телефон на столе завибрировал. Марина взглянула — свекровь.
— Мне надо ответить.
Она отошла к окну.
— Да, Валентина Егоровна?
— Мариночка, ты можешь приехать? Сегодня?
— Что-то случилось?
— Я… — голос дрогнул. — Кое-что нашла. В его вещах. Не понимаю, что это.
Сердце пропустило удар.
— Что нашли?
— Фотографии. Какой-то женщины. И чеки. Много чеков. Ювелирный, рестораны. Дорогие. Очень.
Марина зажмурилась. Только не это. Не сейчас.
— Приеду. Через час.
Вернулась к столику. Соня сидела неподвижно, уставившись в пустоту.
— Мне нужно ехать, — сказала Марина. — Свекровь.
— Что-то серьёзное?
— Да.
Она достала кошелёк и положила деньги на стол.
— За чай и чизкейк тоже.
Соня подняла голову.
— Мы ещё увидимся?
Марина посмотрела на неё — маленькую, беременную, потерянную. На свою соперницу, которая не была соперницей. На осколок чужой жизни, который теперь стал частью её собственной.
— Возможно.
И вышла из кафе, не оглядываясь.
***
В квартире Валентины Егоровны пахло валокордином и пирожками с капустой — свекровь всегда пекла, когда нервничала. Весь кухонный стол был завален коробками, папками и стопками бумаг.
— Вот, — она указала на пачку фотографий. — Смотри сама.
Марина взяла верхнюю. Соня на фоне моря. Соня в ресторане. Соня с букетом роз. Соня, Соня, Соня.
— Кто это? — голос свекрови звенел от напряжения.
Марина молчала. Перебирала снимки — десяток, другой, третий. Счастливые лица, романтические декорации. Ни на одной фотографии — Кости. Он снимал.
— Мариночка, я спрашиваю — кто эта женщина?!
— Не знаю, — услышала она собственный голос. — Наверное, коллега. Или подруга кого-то из друзей.
— Коллега? — Свекровь схватила чек. — А это что? Кольцо за восемьдесят тысяч? Ожерелье за сто двадцать? Он тебе такое дарил?
— Валентина Егоровна…
— Он ей дарил! — Голос сорвался на крик. — Какой-то девке бриллианты, пока ты… пока мы… Господи, за что?!
Она опустилась на стул. Рука метнулась к груди.
— Таблетки, — Марина бросилась к аптечке. — Где таблетки?
— На полке… верхней…
Нитроглицерин под язык. Стакан воды. Открыть окно.
— Дышите глубоко. Медленно. Вот так.
Свекровь дышала, прикрыв глаза. Постепенно лицо порозовело, дыхание выровнялось.
— Ты знала, — прошептала она. — Знала и молчала.
— Узнала после похорон. Из его телефона.
— И не сказала мне?
— У вас сердце. Боялась, что…
— Что умру? — Горькая усмешка. — Может, так и лучше бы. Не знать, что мой сын был… был…
— Он был вашим сыном, — Марина села рядом, взяла её за руку. — Несмотря ни на что. Вы его вырастили, любили. Это никуда не денется.
Валентина Егоровна молчала. По морщинистым щекам текли слёзы.
— Она беременна, — сказала Марина. — Эта женщина на фотографиях. Ждёт мальчика.
— Мальчика?
— Да. Вашего внука.
Тишина. Только тикали часы на стене — старые, механические, ещё советские.
— Хочу её увидеть, — вдруг сказала свекровь. — Эту женщину. Хочу посмотреть ей в глаза.
— Плохая идея.
— Почему?
Марина вздохнула.
— Потому что она не монстр. Такая же жертва, как мы с вами. Он врал ей точно так же, как врал нам.
Свекровь подняла на неё красные, опухшие глаза.
— Ты её защищаешь?
— Нет. Просто… — Марина запнулась. — Я сама не знаю, что делать. Ненавидеть её? Не получается. Жалеть? Тоже не выходит. Она носит ребёнка моего мужа. Вашего внука. Такой клубок — не знаю, за какую ниточку тянуть.
Валентина Егоровна долго смотрела на неё. Потом вдруг сжала её руку — неожиданно крепко.
— Внука, — повторила она. — Моего внука.
И что-то изменилось в её голосе.
