В четверг Нина получила посылку от матери. Коробка стояла у двери — почтальон оставил у соседки, та поставила под дверь и написала в мессенджер.
Нина внесла коробку в квартиру, поставила на кухонный стол. Коробка была обмотана скотчем в четыре слоя, как будто внутри что-то хрупкое. На боку — адрес, написанный материнским почерком: буквы крупные, наклон вправо, «Нина» подчёркнуто.
Она разрезала скотч ножом. Внутри лежали: банка варенья из крыжовника, шерстяные носки, пакет сушёных яблок и конверт.
В конверте — записка.
«Ниночка, варенье ещё с лета, может, засахарилось. Носки я связала, у тебе всегда ноги мёрзли. Яблоки папа сушил. Деньги, если можешь, пришли хотя бы двадцать тысяч. У папы зуб, надо коронку ставить, а пенсии не хватает. Целуем. Мама».
Нина перечитала записку. Потом ещё раз. Потом сложила обратно в конверт, конверт положила на холодильник, за банку с рисом.
Она не стала открывать варенье.
***
До двадцати двух лет Нина жила в Калаче-на-Дону. Городок маленький, тихий, зимой ветер гонит позёмку по пустым улицам. Отец работал водителем на хлебозаводе, мать — продавцом в хозяйственном магазине. Старший брат Сергей после армии остался в Калаче, женился, взял ипотеку.
Нина уехала в Волгоград на третьем курсе. Перевелась на заочное, устроилась администратором в гостиницу, снимала комнату с двумя девочками. Мать тогда сказала по телефону:
— Ну и чего ты там забыла? Тут хоть при нас, хоть помогала бы.
— Мам, я работу нашла.
— Работу! Тут тоже работа есть. Валентина в магазин второго продавца ищет.
Нина не ответила. Валентина — это хозмаг на улице Ленина, три стеллажа, тазы, верёвки и мышеловки. Мать проработала там одиннадцать лет и заработала варикоз.
***
Деньги просили с первого месяца. Сначала аккуратно: «Если можешь», «Если не трудно». Потом — прямее: «Пришли до пятнадцатого, у папы лекарства заканчиваются». Потом — с обидой: «Мы на тебя всю жизнь положили, а ты три копейки кинешь и довольная».
Нина присылала. Пять, десять, иногда пятнадцать — с администраторской зарплаты это было ощутимо.
Мать при этом ни разу не спросила, как Нина живёт. Хватает ли ей. Ест ли нормально. Звонила раз в неделю и говорила про отца, про Сергея, про соседей, про крышу, которая течёт.
Однажды Нина спросила:
— Мам, а Серёжа вам помогает?
— У Серёжи ипотека. И ребёнок. Ему самому тяжело.
— А мне не тяжело?
— Ты одна. У тебя расходов никаких.
Нина положила трубку. Посидела минуту. Открыла банковское приложение и перевела десять тысяч. Как всегда.
***
В двадцать пять её переманили в Краснодар — управляющей в небольшой отель. Зарплата выросла вдвое. Нина сняла однушку, купила нормальную кровать вместо раскладушки, впервые за два года сходила к стоматологу.
Мать узнала про повышение и сразу попросила купить стиральную машину — старая сломалась. Серёжа нашёл за тридцать две тысячи. «Нормальная, с отжимом». Нина купила. Тридцать две тысячи — почти половина зарплаты после аренды.
На Новый год она привезла машину в Калач. Чек, документы на гарантию. Мать посмотрела и сказала:
— Могла бы и получше взять. Инна Павловна себе за сорок пять брала, у неё и сушка есть.
Нина стояла в прихожей, ещё в куртке, с пакетами в руках. Не разулась даже.
— Мам, ты серьёзно?
— А что? Я спасибо сказала? Спасибо. Но могла бы лучше подумать.
Нина поставила пакеты на пол. Разулась. Прошла на кухню. Отец сидел у стола, чистил мандарин. Она села рядом.
— Пап, ну хоть ты скажи что-нибудь.
Отец оторвал дольку, протянул ей.
— Нормальная машина, Нинок. Мать поворчит и привыкнет.
— Она не ворчит, пап. Она считает, что я обязана.
Отец доел мандарин, вытер руки о штаны. Долго молчал. Потом сказал, не глядя:
— Мать всю жизнь экономила. На нас с тобой и Серёжкой. Конфет себе не покупала, зимнее пальто одно на десять лет. Она не со зла. Она просто не умеет по-другому.
— А я умею?
— Ты — молодая. Научишься.
Он встал и ушёл в комнату. Нина сидела, держала мандариновую дольку. Кислая оказалась.
***
Серёжа зашёл вечером с женой Олесей и дочкой Полиной. Полине было четыре, она сразу залезла на диван и стала смотреть мультики.
— Нинок, ну ты молодец, — сказал Серёжа. — Карьеру делаешь.
— Спасибо, Серёж.
— Слушай, а ты нам не одолжишь тысяч двадцать пять? У Олеси зуб мудрости, удалять надо платно.
Олеся стояла в дверях и улыбалась — застенчиво, виновато. Нина посмотрела на неё, потом на Серёжу.
— Серёж, я только стиралку купила. У меня до зарплаты двенадцать тысяч.
— Ну, не прямо сейчас. Может, в следующем месяце?
— Я подумаю.
— Ладно, не парься, — Серёжа хлопнул её по плечу. — Разберёмся.
Нина вышла на крыльцо. Сигареты она бросила два года назад, но тут попросила у соседки Клавы, которая сидела на лавочке.
— Чего грустная? — спросила Клава.
— Нормально всё.
— Мать достала?
Нина затянулась. Дым был горький, колкий. Голова поплыла.
***
После Нового года она вернулась в Краснодар и перестала брать трубку сразу. Раньше хватала на первом гудке — теперь ждала третий, четвёртый. Иногда сбрасывала и перезванивала через час. Потом через два. Потом — на следующий день.
Мать не заметила. Или сделала вид.
В феврале мать позвонила и сказала, что отец упал на льду и сломал руку.
— Пришли тридцать тысяч.
— Мам, могу пятнадцать.
— Пятнадцать! Лекарства восемь стоят!
— Мам, какие лекарства за восемь тысяч при переломе руки?
— А ты врач, да?
— Я не врач. Но гугл есть.
Мать замолчала. Потом — тем голосом, от которого у Нины каждый раз перехватывало между рёбрами:
— Я тебя вырастила. Отец пахал, я пахала. А ты мне — «гугл».
Нина перевела двадцать. Не тридцать, но и не пятнадцать.
Потом сидела на кухне, пила остывший чай и думала: она ведь даже не спросила, как отец. Перелом, гипс, больно ему или нет — ни слова. Сразу стала торговаться. Как на рынке.
Это был первый раз, когда ей стало стыдно не за то, что мало дала, а за то, что разучилась слышать за деньгами — человека.
***
Весной она познакомилась с Лёшей. Он работал поваром в ресторане через дорогу от отеля. Невысокий, тихий, с тёплыми руками. Они стали встречаться — без драмы, без шума. Он готовил ей ужины, она засыпала у него на диване под какой-нибудь сериал.
Нина не сказала матери. Не потому что прятала — знала, что будет. Мать узнала сама: Серёжа увидел фото в соцсетях.
— Ниночка, а чего молчала? Парень хоть нормальный?
— Повар.
— Повар? Ну, не директор. Главное, не пьёт.
— Не пьёт.
— Слушай, раз у тебя теперь двое — аренду пополам будете платить? Значит, нам побольше сможешь…
— Мам. Стоп. Мне двадцать шесть лет, я тебе рассказываю, что у меня парень, а ты — про аренду.
— А что я такого сказала?
— Ничего. Вот именно.
Положила трубку. Лёша стоял в дверях кухни.
— Мама?
— Угу.
— Опять деньги?
— Нет. Хуже. Я ей рассказала про тебя, а она посчитала, сколько мы на аренде сэкономим.
Лёша сел рядом. Помолчал.
— Нин, а ты маме на день рождения звонила?
— Какой день рождения?
— Девятого марта. Вчера.
Нина уставилась на него. Девятое марта. Матери исполнилось пятьдесят три. Она забыла.
— Я… У меня завал на работе был. Новая группа заехала, тридцать человек…
— Нин, я не твоя мама. Мне не надо объяснять.
— А чего тогда сказал?
— Потому что ты злишься на неё за то, что она не спрашивает, как ты живёшь. А сама — не позвонила на день рождения.
Нина открыла рот и закрыла. Он был прав. Это было невыносимо — но он был прав.
Она набрала мать в десять вечера. Та взяла трубку сразу.
— Мам, с днём рождения. Вчерашним. Прости, закрутилась.
— Ничего, — голос у матери был обычный, будничный. — Серёжка тоже забыл. Только папа цветы купил. Три гвоздики. Как на кладбище, честное слово.
И засмеялась. Впервые за полгода Нина услышала, как мать смеётся — хрипло, коротко, с выдохом. И вдруг поняла, что скучает по этому звуку.
***
Летом мать не звонила три недели. Нина забеспокоилась. Позвонила сама.
— А, привет, — голос ровный, чужой. — Живы, не волнуйся.
— Мам, что случилось?
— Ничего. Просто решила не беспокоить. Ты же занятая.
Нина знала этот голос. Мать так говорила, когда хотела, чтобы дочери стало стыдно. Холодный, ровный — хуже крика.
— Мам, скажи нормально.
— Нина, ты за полгода двадцать тысяч прислала. А в прошлом году — семьдесят.
— Я машину в кредит взяла.
— Машину! Конечно, машина важнее родителей.
— Мне на работу ездить, мам. Каждый день.
— У нас тоже машина была. Папа продал, потому что бензин и ремонт. А тебе — можно.
Мать положила трубку. Нина сидела на балконе. На верёвке у соседей сохло детское бельё — маленькие майки, ползунки. Ветер раскачивал прищепки.
***
В сентябре Нина не перевела денег. Не забыла — решила. Подумала: пусть попросят. Или пусть Серёжа хоть раз.
Не попросили.
В конце октября позвонил Серёжа.
— Нин, ты чего? Мать говорит, ты её бросила.
— Я не бросила. Я деньги не отправила.
— Ну вот. Для неё это и есть «бросила».
— Серёж, а ты ей сколько в месяц даёшь?
Пауза.
— Нин, у меня ипотека. Полина в садик…
— А у меня кредит, аренда и зарплата, от которой после всего остаётся тридцатка. Половину я отправляла домой. Три года. А ты — ни разу.
— Ну ладно, ладно! — Серёжа повысил голос. — Ты что думаешь, я не хочу? Думаешь, мне легко? Олеся не работает, Полинка болеет через неделю, я на объекте по двенадцать часов! А ты сидишь в своём Краснодаре, в однушке, одна, без детей — и мне рассказываешь, как тебе тяжело?
— Я не одна.
— Ну, с поваром. Ещё лучше. Два взрослых человека без детей — и вам тяжело. А мне — с ребёнком, с ипотекой, с женой, которая каждый вечер плачет, что мы ни на что не хватаем, — мне нормально, да? Мне всё легко?
Нина молчала. Она не ожидала. Серёжа никогда так не говорил.
— Серёж, я не про то. Я про то, что нечестно — когда одна за всех.
— А я про то, — он говорил тише, устало, — что маме плевать, кто сколько даёт. Ей важно, что ты — звонишь. Не я. Ты. Потому что ты — дочка. А я — так, мужик, «у него ипотека». Она от тебя ждёт не денег. Она от тебя ждёт… я не знаю. Внимания, что ли.
— Деньги она тоже ждёт, Серёж.
— Ну да. Но не только.
Они помолчали.
— Ладно. Я подумаю, — сказала Нина.
— Подумай. И позвони ей. А я… — он замялся. — Я тоже буду скидывать. Немного. Пять, может. Но буду. Ты права, что нечестно.
***
Нина не позвонила. Не в тот день, не на следующий, не через неделю. Она думала. Про Серёжу, про мать, про забытый день рождения, про то, что последние полгода, когда мать звонила, Нина автоматически начинала считать — сколько попросит. Не слушала — считала.
В ноябре, поздно вечером, Лёша мыл посуду, а Нина сидела за столом и крутила телефон.
— Что? — спросил он.
— Хочу позвонить маме.
— Ну позвони.
— Я не знаю, что сказать. Если скажу «денег больше не буду присылать каждый месяц» — она решит, что я её бросила. Если промолчу — ничего не изменится.
— А если просто спросишь, как она?
— Она не поймёт. Она подумает, что я чего-то хочу. Или виню себя.
— А ты виноватой себя не чувствуешь?
— Нет. Да. Не знаю.
Лёша выключил воду, вытер руки.
— Нин, я тебе скажу одну вещь. Ты будешь злиться, но всё равно. У моей матери рак нашли в пятьдесят один. Она умерла в пятьдесят три. Мы последний год только и делали, что ругались — из-за больницы, из-за лечения, из-за денег. Я думал: разберёмся потом, помиримся. Не разобрались.
Нина смотрела на него. Он стоял у раковины, с мокрыми руками, и лицо у него было обычное — не трагическое, не торжественное. Просто уставшее.
— Я не говорю — отдай ей всё. Я говорю — не жди, пока «потом» кончится.
***
Она позвонила матери в воскресенье утром. По воскресеньям мать пекла пироги — с капустой или с картошкой, одинаковые, каждую неделю. Духовка грела неравномерно, и один бок всегда подгорал.
— Мам, привет. Как вы?
— Нормально. Живы.
— Мам, я хотела сказать. Я больше не смогу присылать деньги каждый месяц. Не потому что не хочу — мне самой не хватает. Мне двадцать семь, у меня съёмная квартира, кредит. Но если что-то серьёзное — я помогу. Всегда.
Мать молчала. Нина слышала, как тикают часы на кухне — с кукушкой, которые висели там с детства.
— Ну, значит, не можешь, — сказала мать. — А мы — могли. Всю жизнь. Тебя кормить, одевать…
— Мам. Я знаю. И я благодарна. Но институт я сама оплачивала. И работала с первого курса. Ты это знаешь.
— Ох, какая ты…
— Какая?
— Чужая.
Нина закрыла глаза.
— Мам, я не чужая. Я просто выросла.
— Выросла! Вот и живи. Раз мы не нужны.
— Мам…
— Всё, Нина. Пироги горят.
Короткие гудки.
***
Она не звонила два месяца. Мать — тоже.
Отец написал в мессенджер перед Новым годом: «Нинок приезжай на нг. Мать скучает но не скажет». Без запятых, как всегда.
Нина ответила: «Приеду, пап. С Лёшей».
***
Они приехали тридцатого декабря. Калач встретил серым небом и свежим снегом. Нина припарковалась у дома, достала из багажника сумки.
Мать открыла дверь и три секунды молча смотрела на Лёшу.
— Это и есть повар?
— Здравствуйте. Алексей.
— Проходите. Разувайтесь, пол мыла.
В квартире пахло пирогами. Ёлка стояла в углу — маленькая, искусственная, с тремя гирляндами и звездой из фольги. На серванте — фотографии: Нина маленькая, Серёжа в военной форме, родители молодые, без седины.
Отец поднялся из кресла, пожал Лёше руку. У него были худые, жилистые пальцы и красная полоска на переносице от очков.
— Располагайтесь. Мать наготовила.
За столом было тесно. Серёжа пришёл с Олесей и Полиной. Полине пять, она серьёзно разглядывала Лёшу.
— А вы чей?
— Нинин.
— А, — сказала Полина и потеряла интерес.
Мать накрыла стол как всегда: оливье, селёдка под шубой, холодец, пироги. Скатерть новая — клеёнчатая, с подсолнухами. Старая, видимо, порвалась.
Разговор шёл ни о чём: погода, Полинин садик, у соседей трубу прорвало. Мать подкладывала Лёше холодец, спрашивала «ещё пирога?» — и улыбалась ему, не Нине.
После десяти Серёжа с семьёй ушли. В прихожей он задержал Нину за локоть.
— Нин. Я матери в этом месяце перевёл пять тысяч. Немного, но…
— Спасибо, Серёж.
— Она, кстати, расплакалась. Говорит: «Серёженька вспомнил». Как будто я ей миллион дал.
Он ушёл. Нина стояла в коридоре и думала: пять тысяч. Она три года переводила по пятнадцать, и мать говорила «мало». Серёжа перевёл пять — и мать расплакалась от счастья. Потому что не ждала.
***
Отец уснул в кресле. Лёша помогал матери мыть посуду. Она не отказалась, только сказала: «Осторожнее, хрусталь, бабушкин ещё».
Нина стояла в дверях кухни и смотрела, как они стоят плечом к плечу — Лёша в материнском переднике полощет салатницу, мать вытирает тарелки полотенцем.
Мать повесила полотенце на крючок.
— Нормальный парень. Руки на месте.
— Спасибо, мам.
— Ты его не гоняй. А то ты умеешь.
— Я?
— Ты. Упёртая, в отца. Всё по-своему. Иногда надо и уступить.
Нина хотела ответить — и не стала.
***
Утром первого января она вышла во двор. Мороз сухой, лёгкий, снег хрустел. Постояла у машины, засунув руки в карманы.
Мать вышла следом — в старой дублёнке, в платке.
— Нин.
— Мам.
Мать смотрела не на неё, а на берёзу у забора.
— Я не для того тебя растила, чтобы ты деньги слала.
Нина повернулась.
— Просто… — мать подтянула платок. — Когда ты уехала, я не знала, как с тобой. Ну, разговаривать. Ты — в своём городе, у тебя работа, подруги, потом этот… Алексей. А у меня — папа, телевизор и магазин Валентинин. И когда ты переводила деньги — я знала, что ты есть. Что помнишь. А когда перестала — мне показалось, всё. Нету тебя.
Она говорила отрывисто, глядя в сторону, и дёргала край платка.
— Мам, я есть. Я никуда не делась.
Мать кивнула. Помолчала.
— Я тебе посылку-то зачем собирала? Варенье это, носки? Мне Клава говорит: «Зачем ты ей шлёшь, она взрослая, сама купит». А я думаю — а вдруг она там мёрзнет? Вдруг чай пьёт без ничего? Глупость, конечно. Ты управляющая, тебе варенье моё…
— Мам, — Нина перебила. — Я его не открыла. Оно у меня на кухне стоит.
— Засахарилось, поди.
— Наверное.
— Ну и ладно. На блины пойдёт. Разогреешь на водяной бане, и нормально будет.
Они постояли. Из дома вышел Лёша с двумя кружками. Чай дымился на морозе — белый пар быстро таял в холодном воздухе.
— Замёрзнете, — сказал он.
Мать взяла кружку, обхватила двумя ладонями.
— Спасибо, Алексей. — И, помолчав: — Пироги с собой возьмите. Я ещё напеку.
Нина отпила. Чай был сладкий — три ложки сахара, хотя Нина всегда просила одну. Она не стала говорить про сахар.
В машине, уже за Калачом, когда потянулась степь — серая, плоская, с редкими деревьями, — Нина включила печку, потом выключила. Потом снова включила.
— Ты чего? — спросил Лёша.
— Надо было варенье открыть. Когда получила.
— Ещё откроешь.
— Да. Когда вернусь — открою.
На заднем сиденье лежал пакет с пирогами. Один бок, как всегда, подгорел.
