Два дня Марина не решалась. Ходила на работу. Кормила Соню — та ела, мало, но ела: бутерброд утром, суп вечером, печенье перед сном. Не «хорошо», но лучше, чем неделю назад. Сорок один кило не превратились в сорок два, но хотя бы перестали превращаться в сорок.
Рябов ждал в двенадцать, но Марина пришла к нему только в час. Утром она полезла в шкаф. Шкаф стоял в прихожей, двустворчатый, фанерный, на ножках с латунными набалдашниками. Один набалдашник потерялся, и шкаф перекосился на левую сторону — чуть-чуть
Утром Марина не встала — поднялась. Разница простая: когда встаёшь, ты проснулся. Когда поднимаешься — ты не засыпал. Соня спала у неё на плече до четырёх. Потом обмякла, сползла, свернулась калачиком на раскладушке.
Всё посыпалось в понедельник. Утром Марина взвесила Соню — на напольных весах, которые нашла в бабушкином шкафу, старых, механических, с качающейся стрелкой. Сорок один килограмм. В сентябре, когда проходили диспансеризацию для школы, было сорок шесть.
Рябов позвонил в среду вечером, когда Марина жарила котлеты. Фарш — куриный, самый дешёвый, с хлебом и луком, бабушкин рецепт. Масло стреляло, кухня пахла жареным и будущим ужином. — Марина, я нашёл. Приезжайте завтра, если можете. Лучше с фотографиями. — С какими?
В субботу Марина спустилась в подвал. Не потому что решилась — а потому что Соня нарисовала его, не видев, потому что Полина сказала «не отдавай», потому что Рябов нашёл черту в домовой книге, а Тамара нашла способ предать — и всё это вместе сложилось
Они пришли в четверг, без предупреждения — как и положено. То есть формально позвонили: в среду вечером, в девять, когда Соня уже лежала, а Марина считала квитанции за свет. Номер незнакомый, голос казённый: «Марина Сергеевна?
