Глава 5. Анатомия предательства
Виктор тяжело, со свистом перевел дух. Каждое слово давалось ему с мучительным трудом, словно он выплевывал битое стекло.
— Три года назад, за месяц до… той ночи, служба безопасности холдинга перехватила внутреннюю переписку, — начал он, глядя в остывающие угли. — Воронов готовил рейдерский захват независимых земель по всему Северному Уралу. Но не просто агрессивную скупку. Они планировали использовать боевой штамм, чтобы обанкротить фермеров. Тот самый мутаген, который ты нашла.
Агния сидела неподвижно, сжимая рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели.
— Я тайно собрал досье. Хотел идти напрямую в центральный аппарат ФСБ и Генпрокуратуру. Но я недооценил их связи в Москве. Мой заместитель, человек, с которым я прошел две командировки на Кавказ, слил информацию Воронову. Меня взяли в оборот.
— При чем тут я? — спросила Агния глухо, чувствуя, как внутри расползается ледяной холод.
— При том, что первым пунктом в их протоколе давления была «работа с семьей».
Виктор медленно повернул голову и посмотрел на нее. В полумраке зимовья его глаза казались черными провалами.
— Они не собирались тебя убивать, Агния. Это было бы слишком милосердно. Они планировали «случайное ДТП» с тяжелой инвалидностью. Или подброшенные наркотики в лабораторию и реальный уголовный срок. Что угодно, чтобы сделать меня ручным и послушным. Через тебя я стал абсолютно уязвим.
Он замолчал, сцепив зубы и пережидая острый приступ боли в боку.
— Я должен был исчезнуть из системы. Стать для них призраком. Но если бы я просто подался в бега, они бы мгновенно добрались до тебя, чтобы выманить меня обратно. Мне нужно было, чтобы ты перестала быть моей женой. Не на бумаге. А по-настоящему. В глазах Воронова. В глазах моих бывших коллег-безопасников. И в твоих собственных.
— Поэтому ты трахнул ту блондинку в ведомственной гостинице? — Агния выплюнула эти слова как концентрированную кислоту.
— Ее зовут Елена. Она майор внутренней службы ФСБ. Мы работали вместе еще в «Конторе».
Агния часто, сбито моргнула. Воздух в легких заледенел.
— Что?..
— Это была спецоперация, Агния. Постановка от начала до конца. Номер в отеле сняли на подставное лицо. Скрытые камеры писали всё. Мы знали, что за мной плотно идет «наружка» Воронова. Нам нужно было шоу. Грязное, пошлое, максимально публичное шоу.
Виктор криво, болезненно усмехнулся.
— Мы сидели в номере в одежде и пили кофе, ожидая, когда ты придешь. Я знал, что мои же «коллеги» заботливо скинули тебе адрес и номер комнаты. Я сам проследил, чтобы анонимное сообщение ушло на твой телефон вовремя.
Агния почувствовала, как земляной пол уходит из-под ног.
— Ты… ты сам привел меня туда?
— Я ждал момента, чтобы хирургически сломать тебе сердце. Потому что только твоя искренняя, дикая, первобытная ненависть могла тебя спасти. Если бы ты хоть на секунду усомнилась, если бы в твоих глазах аналитики Воронова прочитали надежду — они бы раскусили это по видеозаписям. И не поверили бы в разрыв. Ты должна была возненавидеть меня так, чтобы ни у кого не возникло сомнений: мы — кровные враги.
— А развод? — прошептала она, дрожа всем телом. — Ты отдал мне всё. Квартиру, машины, счета…
— Это был единственный легальный способ вывести активы из-под удара.
Виктор попытался сесть удобнее, со свистом втянул воздух, но продолжил:
— Если бы я попытался перевести деньги на твои счета мирно, служба финмониторинга холдинга мгновенно заблокировала бы транзакции как «подозрительные». А позже, когда меня объявили в розыск, эти деньги конфисковали бы как нажитые преступным путем. Но бракоразводный процесс… Раздел имущества по суду, с громким скандалом, с твоими слезами, истериками и моими срежиссированными пьяными выходками — это железобетонное юридическое основание.
Он посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах и чужой крови.
— Я стал для всех токсичным, списанным активом. А ты — обманутой жертвой, которая обобрала мужа-изменника до нитки. Это дало тебе официальный статус «добросовестного приобретателя». Ни один корпоративный юрист Воронова не смог бы отсудить у тебя эти деньги. Это был твой «золотой парашют». Твой и…
Он запнулся, тяжело сглотнув, и перевел взгляд на спящего Льва.
— И его.
Агния сидела, оглушенная. Картина мира, которую она по кирпичику складывала в голове три долгих года, с хрустом рассыпалась, превращаясь в чудовищный, извращенный калейдоскоп.
— Ты сказал… про ребенка, — напомнила она. Голос дрожал так, что слова едва складывались во фразы.
— Да.
— Ты узнал.
— Это стало точкой невозврата. Я планировал операцию по выводу активов на полгода. Хотел сделать всё мягче, дать тебе время. Но когда я перехватил твои анализы из ведомственной клиники… ХГЧ положительный. Срок — четыре недели.
Виктор закрыл глаза, словно заново переживая тот ад.
— Я понял, что времени нет вообще. Беременная жена опального безопасника — это идеальная, стопроцентная мишень. Если бы Воронов узнал… они бы не остановились ни перед чем. Мне нужно было ампутировать тебя от себя. Хирургически. Без наркоза. За одну ночь. Чтобы ты исчезла, уехала в самую глушь, сменила фамилию и растила его в безопасности.
— Ты мог сказать мне! — крикнула Агния. Голос сорвался на отчаянный визг. Лев завозился во сне, но не проснулся. — Ты мог просто сказать мне правду! Мы бы придумали что-нибудь! Мы бы бежали вместе!
— Нет! — жестко отрезал Виктор. — Ты не умеешь врать, Агния. Ты — открытая книга. Если бы ты знала правду, ты бы не смогла сыграть ту сцену в отеле. Ты бы не смотрела на меня в суде с таким абсолютным презрением. Психологи холдинга раскусили бы нас в первый же день. И убили бы обоих.
В промерзшей хижине повисла тишина. Тяжелая, вязкая, удушающая.
— Три года… — прошептал Виктор. — Три года я следил за каждым твоим шагом. Твоя экспериментальная ферма в Белоярском? Ты думаешь, почему местные рэкетиры обходили тебя за километр? Почему тебе так быстро и без взяток согласовали проблемные земли в администрации? Мои люди — те немногие, кто остался верен — держали периметр. Негласно.
— Деньги на грант… — Агния вспомнила неожиданное, спасительное одобрение заявки на закупку дорогого оборудования в прошлом году. У нее перехватило дыхание.
— Фонд «Северное сияние». Одна из моих безопасных финансовых «прокладок».
Охотничий нож выпал из разжавшихся пальцев Агнии. Тяжело звякнул о промерзший земляной пол.
Она судорожно закрыла лицо дрожащими ладонями. Плечи затряслись в беззвучной агонии. Это были не слезы облегчения. Это была глухая, удушающая истерика. Осознание того, что вся ее хваленая независимость, вся ее железная гордость, вся ее выстроенная с нуля крепость — всё это стояло на фундаменте его крови. Что пока она ненавидела его, проклинала каждый день, рассказывала сыну, что папы нет — он стоял в глухой тени и держал над ней пуленепробиваемый щит, добровольно сгорая заживо.
Она медленно осела с нар на земляной пол, подтянув колени к груди.
— Ты сволочь, — прорыдала она сквозь пальцы, задыхаясь от боли, которая ломала грудную клетку. — Какая же ты сволочь, Витя…
— Я знаю, — тихо, безжизненно ответил он. — Я знаю.
Он не попытался ее обнять. Не спустился к ней. Не потянулся, чтобы утешить. Он знал, что после всего, что он с ней сделал, он не имеет на это ни малейшего права. Он просто сидел в темноте, истекая кровью, и молча слушал, как с кровью и слезами рушится стена, которую он сам заставил ее возвести.
***
Утро пришло не с солнцем, а с серой, стылой мутью, которая неохотно просочилась сквозь щели старого сруба. Буря утихла, оставив после себя тишину, тяжело звенящую в ушах.
Агния сидела у погасшего очага, обхватив колени руками и глядя на остывающую золу. Внутри у нее было так же — серо и пусто. Все эмоции, бушевавшие ночью, выгорели дотла, оставив только сухой, царапающий горло осадок.
Виктор не спал. Он сидел у входа, прислонившись спиной к косяку, и проверял магазин своего тактического пистолета. Движения его были медленными, пугающе экономными, как у хищника, который расходует последние калории после тяжелого ранения.
Лев тихо завозился на нарах, что-то неразборчиво пробормотал во сне и натянул спальник на самый нос.
Агния подняла голову и посмотрела на бывшего мужа. На человека, который три года был для нее воплощением дьявола, а оказался… кем? Ангелом-хранителем с замашками тюремного надзирателя?
— Ты украл у меня три года, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто, как будто она долго кричала.
Виктор не поднял глаз. Щелк. Патрон тяжело встал на место.
— Я подарил тебе жизнь, — ответил он ровно.
— Жизнь? — Агния резко встала. Ноги затекли, тело ныло от ночного холода и жестких досок, но просыпающаяся злость придала сил. — Ты называешь это жизнью? Жить в постоянном напряжении, шарахаться от каждой тени, ненавидеть себя за то, что «не удержала мужика», чувствовать себя бракованной?
Она сделала жесткий шаг к нему.
— Ты всё решил за меня, Виктор. Ты запер меня в золотой клетке, даже не спросив, хочу ли я этого. Ты играл мной, как безвольной пешкой. Переставлял с клетки на клетку: развод, покупка фермы, грант. А я, дура, думала, что сама строю свою судьбу. Оказывается, я просто бегала по твоему стеклянному лабиринту.
Виктор отложил пистолет на рюкзак. Поднял на нее тяжелый, воспаленный от недосыпа и боли взгляд.
— Если бы я спросил, ты бы осталась, — сказал он просто, как констатировал факт. — Ты бы уперлась рогом. Сказала бы: «Мы справимся вместе», «Я тебя не брошу». А через месяц тебя бы нашли в канаве с передозом. Или тебя бы случайно сбила фура без номеров.
— Ты не имел права лишать меня выбора! — прошипела она, наклоняясь к нему. — Я не ребенок! Я твоя жена… была твоей женой. Твоим партнером. А ты поступил со мной как с… как с объектом охраны.
— Да, — он медленно кивнул. — Я поступил как профессионал. Эмоции убивают, Агния. В моей тогдашней реальности любовь — это уязвимость. Я устранил эту уязвимость. Жестоко? Да. Эффективно? Ты жива. Сын жив. Значит, я был прав.
Агния смотрела на него, и ей хотелось ударить его наотмашь. Или расплакаться от бессилия. Но она не сделала ни того, ни другого.
— Ты самодовольный, деформированный своей работой ублюдок, — сказала она ледяным тоном. — Ты спас мое тело, но ты сломал мне хребет. Я три года училась жить заново. Я собирала свою психику по кускам. А теперь ты приходишь и заявляешь, что всё это — тоже часть твоего гениального плана?
— Не всё, — он болезненно поморщился, меняя положение затекшей ноги. — Твой характер — это твое. Твоя селекционная пшеница — это твое. Я только обеспечил периметр и ресурсы. Дальше ты выживала сама. И, честно говоря… я охренел от того, какой ты стала.
Он посмотрел на нее с тенью кривой, слабой улыбки.
— Та Агния, которую я знал в Екатеринбурге, не выстрелила бы в человека из дробовика. И не приставила бы мне охотничий нож к сонной артерии. Ты изменилась.
— Я выжила. Вопреки тебе.
— Благодаря мне.
Они сверлили друг друга взглядами. Между ними пролегала черная пропасть из лжи, боли и недосказанности. Моста через нее пока не было. Но на дне этой пропасти сидели они вдвоем, а наверху уже кружили стервятники корпорации.
Агния с силой выдохнула, загоняя гнев обратно под ребра. На эмоции больше не было времени.
— Ладно, — сказала она сухо, отворачиваясь. — Мы обсудим твою извращенную мораль, если выберемся отсюда. Сейчас у нас другая задача.
Она подошла к своему рюкзаку, достала карту района — старую, потрепанную топографическую «километровку», с которой не расставалась на полях. Развернула ее на нарах рядом со спящим Львом. Из бокового кармана рюкзака выглядывал черный пластиковый кейс жесткого диска.
— Сюда, — позвала она.
Виктор с трудом поднялся и подошел к нарам. Встал рядом, тяжело опираясь здоровой рукой о бревна. От него пахло несвежей одеждой, потом и засохшей кровью, но Агния заставила себя не морщиться.
— Мы здесь, на «Волчьей гати», — ее палец с грязным ногтем уперся в точку среди зеленых горизонталей. — До трассы двадцать километров бурелома. Они наверняка перекрыли выезды.
— Они поставят блокпосты на мостах через Исеть, — кивнул Виктор, мгновенно переключаясь в рабочий, тактический режим. — И будут мониторить лесные грунтовки с дронов. У них отличные тепловизоры.
— У меня есть маршрут, — Агния провела пальцем по извилистой бледной линии на карте. — Старая узкоколейка. Ее забросили еще в девяностых, рельсы давно сняли на металлолом, но насыпь в лесу осталась. Она идет через глухие болота. Там тяжелая техника не пройдет, а с воздуха насыпь почти невидима из-за крон деревьев. Она выведет нас к разрушенному торфопредприятию.
— А оттуда?
— Оттуда семь километров до федералки. Там кафе дальнобойщиков, плотный трафик. Там мы найдем интернет. У меня диск с анализами «Штамма-К», и я хочу понять, что именно эта мразь Воронов распыляет на наших полях.
Виктор посмотрел на карту, затем внимательно на Агнию.
— Это крюк. И тяжелые болота. С ребенком на руках будет тяжело.
— Зато безопасно. Они будут ждать нас на прямых и логичных путях. А болот эти городские наемники боятся.
Виктор помолчал, просчитывая маршрут в уме.
— Хорошо, — кивнул он. — Принимается. Ты ведешь как местная. Я замыкаю и крою тыл.
— Нет, — Агния подняла на него ледяной, жесткий взгляд. — Мы идем на равных. Я не твой «объект охраны», Виктор. И я знаю эти леса лучше тебя. Если я говорю «ложись» — ты ложишься в грязь. Если говорю «беги» — бежишь. Больше никакой самодеятельности и игр в бога. Договорились?
Виктор смотрел на нее долгие три секунды. В его пустых, стеклянных глазах безопасника вдруг мелькнуло что-то новое, человеческое. Уважение. Признание того, что перед ним больше не слабая девочка, которую нужно прятать.
— Договорились, — сказал он. — Партнеры.
— Только ради Льва, — уточнила она, сворачивая топографическую карту. — Не думай, что я тебя простила.
— Я и не думаю, — он проверил полный магазин пистолета и сунул его в кобуру. — Я сам себя не простил.
Лев громко заворочался, захныкал и открыл глаза. Увидел маму, папу и незнакомый, пугающий потолок из грязных бревен.
— Кушать… — прошептал он в повисшей тишине.
Агния и Виктор переглянулись. Впервые за эти безумные сутки в их взгляде было что-то общее.
— Сейчас, малыш, — Агния потянулась к рюкзаку за сухими галетами. — Сейчас поедим и пойдем в длинный поход.
Ее прошлая жизнь сгорела дотла. Мир рухнул. Но у нее был сын, у нее был партнер, умеющий убивать, и теперь у них был план.
