Глава 27
Похороны организовывали всем миром. Саня Борода и Серега Лом взяли на себя самое тяжелое — выбивание места на кладбище и поиск гроба. В те годы даже это было проблемой.
— Нашли, Витя, — Борода встретил его у подъезда, придерживая за локоть. — В мебельном цеху у знакомых пацанов заказали. Из нормальной сосны, обивка атласная, всё как у людей будет. И автобус «ПАЗик» я договорился, мужики с автобазы скинулись.
— Спасибо, Саня, — Виктор смотрел на свою дверь. Ту самую. На коврике еще виднелось темное пятно, которое никто не решился отмыть.
— Ты к детям-то зайди, — тихо сказал Лом, стоявший за спиной. — Они там с утра сидят. Олеська… она молодец. Как скала.
Когда Виктор зашел в квартиру, там пахло ладаном и почему-то жареным луком — кто-то из соседок принес еду. В центре комнаты, на табуретках, обернутых тканью, стоял гроб. Ольга лежала в нем, спокойная и неестественно красивая. Косметика скрыла следы того, что произошло, и казалось, что она просто спит в этом нелепом белом кружеве.
Рядом стояла Олеся. Пятнадцатилетняя девочка за одну ночь превратилась в женщину. Она была в черном платке, лицо застыло, как гипсовая маска. Под глазами залегли тени, но взгляд был сухим и ясным.
— Папа, — она подошла к нему, обняла за здоровую сторону. — Ты пришел.
— Как вы тут? — Виктор прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит мелкой, едва заметной дрожью.
— Всё хорошо. Мальчики поели. Все спрашивали, скоро ли мама проснется… я сказала, что ей нужно долго-долго отдыхать.
Она не плакала. Ни одной слезинки не проронила она ни при отце, ни при младших братьях. Дети сидели в углу на диване, притихшие и напуганные. Они не понимали до конца, что происходит, но чувствовали тяжелую, удушливую атмосферу дома.
— Идите сюда, пацаны, — позвал Виктор.
Мальчики подбежали, вцепились в его ноги.
— Пап, а почему мама в ящике? — спросил младший, шмыгая носом. — Ей там не тесно?
Виктор сжал зубы так, что в ушах зазвенело. Он опустился на колени, морщась от боли в плече, и обнял их обоих.
— Мама теперь будет жить на небе, сынок. Она будет смотреть на нас оттуда. Ей там… ей там хорошо и ничего не болит.
— А когда она вернется? — Димка смотрел на отца серьезными, совсем не детскими глазами. — На Новый год придет? Она обещала мне конструктор подарить.
Виктор не выдержал. Он спрятал лицо в волосах сына, вдыхая запах детского мыла и дома.
— Она… она будет присылать нам подарки через меня. Мы всегда будем помнить, что она рядом. Пошли… пошли попрощаемся.
На кладбище было ветрено. Гнилой ноябрьский ветер свистел между крестов, завывая в пустых ветвях берез. Собралось много народу — коллеги с автобазы, девчонки-бухгалтеры с «чулочки», просто соседи. Все стояли, зябко кутаясь в куртки, пряча глаза. В те годы смерть от пули была делом привычным, но когда убивали мать троих детей прямо у порога — это пробирало даже самых черствых.
— Прощание, — негромко сказал распорядитель в потрепанном черном костюме.
Олеся первая подошла к гробу. Она взяла маленького брата за руку.
— Смотри, , — тихо сказала она. — Мама спит. Погладь её по руке, скажи, что мы будем вести себя хорошо.
Мальчик протянул маленькую ладошку, коснулся ледяных, сложенных на груди рук матери.
— Мамочка, — прошептал он, и у Виктора в глазах потемнело. — Ты спи, я не буду шуметь. Мы тебя любим.
Средний стоял рядом, его губы дрожали. Он уже что-то понимал, что-то страшное и необратимое. Мальчик не касался матери, он просто смотрел на её лицо, будто пытался запечатлеть в памяти каждую черточку, каждую морщинку у глаз, прежде чем этот тяжелый деревянный ящик скроет её навсегда.
— Пап, а ей там не будет темно? — вдруг спросил он, и этот тонкий, срывающийся голосок заставил толпу мужиков за спиной Виктора синхронно втянуть головы в плечи. — Она же… она же всегда лампу в коридоре оставляла, когда мы засыпали. Она темноты боялась, помнишь?
Виктор почувствовал, как в горле встал ледяной ком, мешающий дышать. Он хотел что-то ответить, утешить, сказать какую-то привычную взрослую ложь, но слова рассыпались в прах.
— Я ей свой фонарик положу, — вдруг твердо сказала Олеся.
Она достала из кармана старого пальтишка маленький пластмассовый фонарик, «жужжалку», и аккуратно протиснула его сбоку, под атласную подушку. Она сделала это так обыденно, будто укладывала мать спать в их спальне, а не в могиле на окраине промышленного городка.
— Теперь ей будет светло. Не бойся.
Олеся подняла голову и посмотрела на отца. В её глазах не было слез, только какая-то бесконечная, выжженная пустота. Она словно заперла свое горе в железный сейф и проглотила ключ, чтобы не дай бог не дать слабину перед мелкими. Чтобы отец, качающийся от боли и слабости, видел — здесь есть на кого опереться.
— Пора, — негромко сказал Саня Борода, подходя к гробу.
Когда застучали молотки, вколачивая гвозди в крышку, Виктор инстинктивно закрыл уши мальчишкам. Каждый удар отдавался у него в раненом плече, будто гвозди вбивали прямо в его плоть. Стук был сухим, окончательным. С этим звуком закрывалась дверь в ту жизнь, где были воскресные обеды, запах пирогов и тихий смех Ольги по вечерам.
Гроб опустили в яму на брезентовых лентах.
— Бросайте землю, — прохрипел распорядитель.
Виктор взял горсть. Земля была холодной, перемешанной с ледяной крупой. Она пахла прелью, железом и забвением. Когда первая горсть ударила по крышке — «бум!» — Виктор вздрогнул. Этот звук был страшнее выстрела. Это был звук абсолютного одиночества.
Мальчишки тоже бросили. Младший старался, зачерпывал побольше, будто хотел поскорее укрыть маму от этого злого ветра. Средний бросил совсем чуть-чуть, разжав кулак, и долго смотрел вниз, пока Борода не отвел его в сторону.
— Ну всё, пацаны, пошли к машине, — Борода подхватил малого на руки. — Там в «пазике» тепло, конфеты есть.
Они ушли, а Виктор остался у края, глядя, как могильщики, споро и равнодушно, кидают лопатами тяжелые пласты черной земли. С каждым броском Ольга становилась всё дальше, всё недосягаемее.
— Витя, надо ехать, — Серега Лом положил руку ему на здоровое плечо. — Поминки в столовой заказали, люди ждут.
— Поезжайте без меня, — ответил Виктор, не оборачиваясь. — Я пешком дойду.
— Да куда ты… — начал было Лом, но увидел лицо друга и осекся. — Ладно. Мы Олеську и пацанов заберем. Не волнуйся, Саня за ними присмотрит.
Машины уехали, оставив Виктора одного среди крестов и понурых берез. Он стоял долго, пока холмик не вырос до нужных размеров, пока могильщики не воткнули в него простой деревянный крест с табличкой и не ушли, перекуривая на ходу.
Виктор достал пачку «Беломора», которую дала медсестра. Спички ломались в дрожащих пальцах. Наконец, он прикурил, жадно затянулся едким, дерущим горло дымом. Дым смешивался с туманом, превращаясь в серую взвесь.
— Прости, Оля, — прошептал он, глядя на свежую землю. — Не уберег. За ящиками погнался, за копейкой этой с..ной…
Он курил одну за другой, пока пальцы не замерзли так, что перестали чувствовать бумажную гильзу. Боль в плече начала пульсировать с новой силой, напоминая, что он еще жив. Но это была какая-то неправильная, лишняя жизнь.
Домой он добрался только через пару часов. В квартире было людно и душно. Соседки расставляли на столе тарелки с кутьей, резали хлеб, разливали по стопкам дешевую водку — пришли помянуть те, кто не смог пойти на кладбище. Говорили вполголоса, вздыхали, охали. Виктор прошел через комнату, не глядя ни на кого, и закрылся в ванной.
Он долго умывался ледяной водой, пытаясь смыть с лица кладбищенскую пыль и запах ладана. В зеркале на него смотрел старик. Осунувшееся лицо, запавшие глаза, сетина, пробившаяся за эти три дня.
— Папа? — постучала в дверь Олеся.
— Я сейчас, дочь.
Он вышел. Поминки прошли как в тумане. Люди что-то говорили, пили за упокой, вспоминали, какой Оля была доброй, как всегда помогала советом. Виктор кивал, пригубливал водку, но вкуса не чувствовал. Он видел только, как Олеся методично подкладывает братьям еду, как вытирает младшему испачканный рот, как прижимает к себе среднего, когда тот начинает всхлипывать. Она была как натянутая струна — коснись, и лопнет, но она не давала себе коснуться.
К вечеру все разошлись. Борода и Лом ушли последними, пообещав зайти завтра.
— Витя, ты это… не дури, — Лом замялся в дверях. — Если что — мы рядом. Нас много, мы Глеба этого из-под земли…
— Идите, мужики, — отрезал Виктор. — Спасибо за всё.
Он закрыл дверь на все замки. Тишина в квартире стала такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Из детской доносилось ровное сопение — мальчишки вымотались и уснули. Олеся, наверное, тоже легла, но Виктор знал, что она не спит.
Он прошел на кухню. Сел на свой привычный стул у окна. На столе стояла недопитая бутылка водки и тарелка с куском черного хлеба.Тусклая лампочка под потолком гудела, бросая на стены длинные, ломаные тени.
Виктор налил полный стакан. Не дрогнув, выпил его залпом, даже не поморщившись от обжигающего спирта. Закуривать не стал — просто сидел, глядя в темноту двора. Там, внизу, под фонарем, стояла пустая детская площадка. Качели мерно раскачивались на ветру, издавая противный металлический скрип. «Скрип-скрип, скрип-скрип». Будто кто-то невидимый качался там, усмехаясь его горю.
Виктор вспомнил Глеба. Вспомни его голос в трубке Штыря — холодный, уверенный, властный. Вспомнил, как тот легко распоряжался жизнями, будто это были не люди, а пустые ящики в кузове «КамАЗа».
«Если груз не дойдет — хоронить будет нечего».
Он всё знал. Он всё рассчитал. Глеб не просто убил её — он казнил её, чтобы показать свою силу. Чтобы сломать Виктора, превратить его в послушную скотину.
— С..ка… — выдохнул Виктор, и первое рыдание, хриплое и злое, вырвалось из его груди.
Он уткнулся лбом в холодную клеенку стола. Плечи затряслись. Он плакал не так, как в больнице — не отчаянием, а какой-то черной, ядовитой горечью. Слезы текли по щекам, капали на стол, а перед глазами стоял тот самый порог. И Ольга на нем.
Он вспомнил сборы в предпоследнюю поездку. Она стояла у окна, поправляла занавеску.
«Вить, может, не поедешь? Сердце не на месте».
А он отшутился. Сказал, что скоро вернется, что денег привезет, что пацанам велик купим…
— Велик… — Виктор ударил здоровым кулаком по столу так, что стакан подпрыгнул и со звоном покатился по полу. — Какой, нахрен, велик теперь?!
Он снова налил. Бутылка заметно опустела. Голова стала тяжелой, но мысли, наоборот, прояснились, обрели ледяную, бритвенную остроту. Он понял, что не сможет просто жить дальше. Не сможет водить грузовики, растить детей, ходить в магазин. Каждый вдох будет напоминать ему о том, что Глеб дышит одним с ним воздухом. Что Глеб сидит в своем офисе или на даче, пьет дорогой коньяк и думает, что он победил.
— Нет, м..зь, — Виктор поднял голову.
Он посмотрел на свои руки. Большие, мозолистые руки водителя. Он всю жизнь только и делал, что крутил баранку да гайки. Он никогда не стрелял в людей, если не считать службы в армии двадцать лет назад. Но сейчас он чувствовал, что эти руки справятся. Справятся с чем угодно.
— Ты забрал у них мать, — прошептал Виктор в пустоту кухни. — Ты думал, я сломаюсь? Думал, буду в ногах валяться, просить пощады?
Он снова увидел перед собой Ольгу. Только теперь она не смеялась. Она смотрела на него строго, как умела только она, когда он приходил поздно из гаража.
— Клянусь тебе, Оля, — Виктор встал, пошатнувшись. — Клянусь этой землей, которой тебя засыпали. Я его найду. Я каждого, кто к этому руку приложил, найду. И Глеба … я его не просто убью. Он у меня просить будет, чтобы я его застрелил.
Он подошел к окну. В стекле отражался человек с безумным взглядом и перевязанным плечом. Перед тем, как махнуть еще один стакан, он пробормотал:
— За детей, Оля… За то, что они сегодня маме фонарик в гроб клали, чтобы ей не было страшно…
Виктор выключил свет на кухне, прошел в комнату к детям. Остановился в дверях, прислушиваясь к их дыханию.
— Спите, маленькие, — тихо сказал он. — Папа всё исправит…
Он вернулся в свою спальню, где еще сохранился едва уловимый запах духов Ольги — что-то цветочное, нежное. Лег на кровать прямо в одежде. Боль в плече утихла, сменившись странным онемением. Завтра будет новый день…
