Глава 34
Дорога на старую охотничью базу давно не чистилась, и «шестерка» Сереги Лома натужно ревела, переваливаясь через глубокие, замерзшие колеи. Днище машины то и дело скрежетало о ледяные горбы, и каждый этот звук заставлял Серегу вздрагивать. В салоне пахло дешевым табаком «Прима», пролитым когда-то бензином и тем особенным, ледяным страхом, который невозможно скрыть за напускным молчанием. Окна затянуло густой изморозью, лишь узкие полоски внизу лобового стекла, отогретые печкой, позволяли видеть кусок черного леса.
Серега вцепился в руль так, что костяшки его пальцев побелели, став похожими на обточенную гальку. Он постоянно поглядывал в зеркало заднего вида, хотя сзади была лишь непроглядная мгла и колючие, летящие в лицо фарам хлопья снега. Руки его едва заметно дрожали, и он то и дело поправлял старую вязаную шапку, съезжавшую на лоб.
— Витя, — не выдержал Лом, когда они свернули на узкую, заросшую кустами просеку, — ты хоть понимаешь, что мы сейчас делаем? Это же не просто разборка в гаражах. Это… это всё, Витя. Черта. Обратно дороги не будет. Нас же из-под земли достанут, если что пойдет не так. Или менты, или глебовские…
Виктор сидел на пассажирском сиденье, застыв как каменное изваяние. Его правая рука неподвижно лежала на синей спортивной сумке, стоявшей между ними. Тяжелое очертание «Кедра» внутри сумки успокаивало. Левое плечо ныло — мороз всегда усиливал боль в ране, она дергала, словно там внутри ворочался живой, злой червь, — но он словно перестал её замечать. Его взгляд был устремлен вперед, в ту точку, где за вековыми соснами должен был показаться забор базы.
— Дороги обратно нет уже три дня, Серега, — негромко ответил он, и его голос прозвучал суше, чем треск промерзшей ветки. — С того самого момента, как я её на пороге увидел. Ты же сам там был, Серега. Помнишь, как снег на её пальто таял, а она не шевелилась? Ты видел её глаза?
Серега сглотнул, желваки на его скулах заходили ходуном. Он вспомнил то серое утро, запах хлорки в подъезде и мертвый взгляд Ольги.
— Видел, Витя… Всё видел. Но ты о детях подумай! Олеське же восемнадцать только, а мальчишки? Они же с ума сойдут, если ты… если тебя…
— Именно о них я и думаю. Только о них, — Виктор наконец повернул голову к другу. В полумраке кабины его глаза казались двумя черными провалами. — Если я его сегодня не закончу, он никогда не даст им жить. Глеб — это зараза, Серега. Она не лечится. Её надо выжигать под корень, вместе с землей, по которой она ползает. Иначе он вернется. Через год, через два — придет и заберет всё, что мне дорого. Ты хочешь, чтобы Димка и Пашка росли, оглядываясь на каждую тень?
Серега промолчал, лишь сильнее вжал педаль газа. Машина дернулась, преодолевая очередной сугроб, и замерла. Впереди, перегораживая путь, из темноты вынырнул массивный шлагбаум, увешанный тяжелыми цепями, и будка, обшитая потемневшим от сырости железом. Из-за будки плавно, по-кошачьи, вышел человек. На нем был белый зимний маскировочный халат, скрывающий очертания фигуры, а в руках — укороченный автомат. Он не спеша подошел к водительскому окну, и тусклый свет фар выхватил кусок его лица, скрытого балаклавой.
— Гаси свет, — коротко бросил он, постучав стволом по стеклу. Звук был сухим, костяным.
Серега мгновенно подчинился. Мир мгновенно схлопнулся до размеров салона, освещенного лишь слабым, болезненным светом приборной панели. Тишина, наступившая после рева мотора, заложила уши.
— Кто такие? — спросил охранник, вглядываясь внутрь. Он не целился, но автомат держал так, что в любую секунду мог вскинуть его к плечу.
— От Мирона, — ответил Виктор, приоткрыв свою дверь. Холодный воздух мгновенно выдул из салона остатки тепла. — Он ждет. Проверь по рации.
Охранник достал рацию, что-то неразборчиво буркнул в неё, слушая ответ сквозь шипение и треск помех. Затем он коротко кивнул и махнул рукой в сторону темного леса, где за деревьями угадывались очертания строений.
— Машину здесь оставляйте. Дальше пешком. Один сопровождать будет.
Виктор выбрался из теплого салона, и морозный воздух тут же обжег легкие, заставив его закашляться. Он взял сумку, проверив, на месте ли ремень. Обернулся к Сереге.
— Езжай, Серега. Проваливай отсюда. Нечего тебе тут светиться, и так подставился. Если через два часа не выйду — уезжай совсем. И забудь, что возил меня сюда.
— Витя… — Лом высунулся в окно, его лицо в полумраке казалось совсем серым, обтянутым кожей. — Ты это… держись, брат. Я буду ждать. Слышишь? У развилки буду, в километре отсюда. Хоть до утра буду ждать, пока бензин не кончится, понял? Не брошу я тебя здесь.
Виктор ничего не ответил. Он просто коротко кивнул, чувствуя комок в горле, и зашагал вслед за охранником по глубокому, по колено, девственному снегу. Хруст наста под ногами казался оглушительным.
Виктора провели внутрь какого-то здания, завели в подвал. Мирон обернулся.
— Седой поработал с ним немного, — буднично сообщил Мирон, отхлебнув из стакана. — Глеб… скажем так, он потерял свою былую спесь и красноречие. Но он всё еще живой. Сознание ясное, так что он поймет, кто пришел по его душу. И он ждет вас. Идите.
В подвале было сыро, пахло плесенью и бетонной пылью. Одинокая тусклая лампочка под потолком раскачивалась, отбрасывая на стены длинные, уродливые тени. В центре помещения, привинченный к полу, стоял тяжелый стул. На нем, опутанный толстой веревкой, сидел человек.
Виктор замер. Это был Глеб. Но не тот холеный, уверенный в своей безнаказанности хозяин жизни в дорогом кашемировом пальто, которого Виктор помнил по коротким встречам. Его лицо превратилось в одну сплошную, багровую гематому. Левый глаз полностью заплыл, губы были разорваны, обнажая разбитые зубы. Дорогая кожаная куртка была изрезана в клочья, а на некогда ослепительно белой рубашке расплывались уродливые бурые пятна. Он казался сейчас маленьким, жалким и совсем не страшным.
Увидев вошедших, Глеб попытался поднять голову. Он хрипло, со свистом задышал через сломанный нос, из уголка его рта потянулась густая струйка крови, капая на штаны.
— Ну что… — прохрипел он, пытаясь изобразить свою привычную издевательскую усмешку, но вышло лишь жалкое подобие оскала раненого зверя. — Привели… палача? Мирон, ты… ты всё-таки нашел этого неудачника-водилу… Думаешь, он… сможет?
Мирон молча отошел к сырой стене, сложив руки на груди. Он полностью предоставил сцену Виктору, превратившись в безмолвного зрителя.
Виктор медленно, шаг за шагом, подошел к стулу. В голове стоял непрерывный гул, похожий на шум турбины Камаза на пределе оборотов. Все эти бесконечные дни — липкая боль в больничной палате, пронизывающий холод кладбища под Борисовом, беззвучные слезы детей — всё это сейчас спрессовалось в один раскаленный, тяжелый ком в его желудке.
— Посмотри на меня, тварь, — тихо, почти ласково сказал Виктор.
Глеб с трудом сфокусировал единственный правый глаз на лице водителя. В этом взгляде еще теплилась остаточная наглость, перемешанная с безумием.
— О… Витя… — прошипел он, сплевывая кровь под ноги Виктору. — Как плечико? Не болит? Надо было сразу… в башку… и тебя, и девку твою…
Виктор не выдержал. Весь его многолетний опыт спокойного, рассудительного мужика, вся его сдержанность испарились в одно мгновение. Он ударил Глеба с размаху, вложив в этот замах всю свою ярость, всю свою невосполнимую потерю. Голова Глеба резко мотнулась назад, стул, несмотря на крепление, жалобно заскрипел по бетону.
— Это за Олю! — выкрикнул Виктор, нанося второй удар, снизу, в челюсть.
Он бил его долго и страшно. Бил молча, тяжело, так, как колют мерзлые дрова на лютом морозе — методично, без тени жалости. Глеб пытался что-то хрипеть, плевался кровью, мотал головой, но Виктор уже ничего не слышал. Он видел перед собой не избитого бандита, а того монстра, который одним росчерком пера стер его мир, превратив жизнь в пепелище. Каждый удар кулака о разбитую плоть Глеба отдавался в раненом плече Виктора острой, режущей болью, но это была правильная, необходимая боль. Очищающая душу от скверны.
— Всё, Виктор, хватит, — раздался спокойный, ледяной голос Мирона. — Вы его так просто забьете до смерти раньше времени. А у нас была другая договоренность. Вы хотели, чтобы он всё понял.
Виктор остановился. Его руки были по локоть в крови — липкой, чужой крови, смешанной со своей, со сбитых в кровь костяшек. Он тяжело, прерывисто дышал, глядя на то, что осталось от Глеба. Тот обвис на веревках, пуская кровавые пузыри носом и едва заметно подергиваясь.
— Он… он её на пороге убил… — прошептал Виктор, оборачиваясь к Мирону. Глаза водителя были полны горьких слез и холодного безумия. — Прямо у двери дома… Она даже ключи не успела вытащить… За что, Мирон? За что?!
Мирон подошел ближе, его шаги по бетону не издавали ни звука. Он достал из-за пояса свой «Стечкин» — массивный, тяжелый пистолет — и протянул его Виктору рукояткой вперед.
— Закончите это, Виктор. Верните долг. За неё, за себя и за тех, кто не смог.
Виктор взял пистолет. Оружие было невероятно тяжелым, пахнущим сталью и смертью. Он снова посмотрел на Глеба. Тот приоткрыл единственный глаз, и в нем на мгновение, всего на секунду, мелькнул первобытный, животный ужас. Он наконец осознал, что это конец. Никакие деньги, никакие связи в прокуратуре, никакие «быки» больше не помогут. Перед ним стоял человек, которому он не оставил ничего, кроме этой самой минуты.
— Прощай, мразь, — сказал Виктор.
Он вскинул пистолет, целясь прямо в центр разбитого лица, и нажал на спуск.
Грохот в замкнутом пространстве подвала был чудовищным, оглушительным. Вспышка на мгновение ослепила Виктора, опалив брови, но он не остановился. Он жал и жал на курок, чувствуя тяжелую отдачу, бьющую в раненое плечо, словно молотом. Пистолет дергался в его руке, выплевывая свинец в тело того, кто разрушил его жизнь, превращая Глеба в бесформенную груду плоти.
«Бах! Бах! Бах!» — эхо выстрелов металось между бетонных стен, ввинчиваясь в уши.
Обойма закончилась быстро. Затвор замер в заднем положении, из ствола потянулась тонкая струйка сизого, едкого дыма. В подвале воцарилась звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь сухим шипением лампочки и тяжелым, всхлипывающим дыханием Виктора.
Глеб больше не двигался. Его тело, превращенное в кровавое решето, неестественно изогнулось на стуле, удерживаемое только веревками. Голова безжизненно упала на грудь. Всё было кончено. Месть свершилась, но облегчения она не принесла — лишь опустошение.
Виктор медленно, словно во сне, опустил руку. Пистолет казался теперь невероятно тяжелым, будто весил тонну. Он просто разжал пальцы, и оружие с глухим стуком упало на бетонный пол. Виктор даже не посмотрел на Мирона.
— Всё? — спросил Мирон, подходя к телу и деловито проверяя пульс на сонной артерии Глеба. — Да, этот точно откатался. Наглухо. Хорошая работа, Виктор. Чистая. Мужская.
Виктор побрел к лестнице, ноги его заплетались. Но на полпути он остановился. Он медленно, с трудом обернулся к Мирону, который уже отдавал короткие распоряжения вошедшему в подвал Седому.
— Послушай, Мирон, — голос Виктора звучал на удивление спокойно, безжизненно. — Прикрывать меня от ментов не надо. Слышишь? И следы мои заметать — тоже не утруждайся.
Мирон замер, удивленно приподняв бровь. Он медленно убрал руки в карманы.
— Вот как? Вы понимаете, о чем говорите, Виктор? Савостин только и ждет повода, чтобы закрыть вас до конца жизни в «Белом лебеде». Я могу всё устроить за пять минут — скажем, Глеб скрылся в неизвестном направлении, уехал за границу, а вы вообще в это время дома с детьми чай пили. Есть свидетели, есть алиби. Всё куплено.
Виктор горько усмехнулся. Он вытер окровавленные, дрожащие руки о свои штаны, оставляя на них темные полосы.
— Я совершил преступление, Мирон. Я убил человека. Да, он был последним подонком, да, он заслужил это в сто раз больше, чем кто-либо другой. Но я — не он. И не ты. Я не хочу всю оставшуюся жизнь оглядываться на каждую тень и ждать, когда за мной придут. Я хочу, чтобы мои дети, когда вырастут, знали: их отец за всё отвечает сам. И за любовь свою, и за ненависть. Я пойду к Земцову.
Мирон долго молчал, внимательно, словно впервые, изучая лицо водителя. На его губах появилась странная, почти уважительная ухмылка. Он кивнул своим мыслям.
— Знаете, Виктор… Я много видел людей. Слишком много. Но таких дураков… или таких героев, как вы — единицы. Вы понимаете, что сядете? И надолго. Сидеть в девяностые — это не сахар.
— Понимаю. Но я сяду чистым перед Ольгой. Перед собой. А там… Земцов обещал присмотреть за пацанами. Я ему верю. Он единственный, кто еще помнит, что такое совесть.
Мирон пожал плечами, достал из кармана серебряный портсигар, щелкнул крышкой.
— Что ж, вольному — воля. Я не вправе вас отговаривать, раз вы так решили. Каждый сам выбирает свой крест и свою Голгофу. Седой, проводи нашего гостя до ворот. И дай ему умыться.
Виктор начал подниматься по лестнице, когда Мирон окликнул его в последний раз, уже из темноты подвала.
— И еще, Виктор… Чтобы вы знали. Тело этого куска д…а мои люди завтра вывезут на городскую свалку. Прикопают там поглубже среди мусора и крыс, где ему и место по жизни было. Это я тебе обещаю. Чтобы, если вдруг вам на зоне станет совсем тоскливо или паршиво, вы знали точно, где сейчас гниет ваш враг.
Виктор коротко кивнул, не оборачиваясь. Он вышел на улицу.
Метель продолжала бушевать с утроенной силой. Колючий снег летел прямо в лицо, мгновенно смывая липкие следы крови с кожи. Виктор шел к шлагбауму, где в темноте всё еще горели тусклые, спасительные габаритные огни «шестерки» Сереги Лома. Он чувствовал странную, почти пугающую легкость. Дыра в груди не затянулась, нет, но она перестала кровоточить.
Он сел в машину. В салоне было всё еще накурено. Серега тут же завел мотор, который схватился с первого раза.
— Ну что? — шепотом спросил Лом, с ужасом глядя на разбитые, окровавленные руки друга. — Живой, Витя?
— Живой я, Серега, — Виктор прислонился затылком к холодному подголовнику и закрыл глаза. — Поехали в город.
— Куда? Домой? Олеська ждет, тетя Лена…
— Нет. К прокуратуре вези. Там Земцов еще должен быть, он задерживается часто. У меня к нему дело. Самое важное дело в жизни.
Серега Лом молча включил первую передачу. Машина, буксуя и бросая из-под колес грязный снег, медленно поползла прочь от охотничьей базы. Виктор смотрел в окно на проносящиеся мимо черные, заснеженные сосны. Он знал, что впереди его ждет серая камера, бесконечные допросы Савостина и долгие, пустые годы за колючей проволокой. Но он также знал, что сегодня, впервые за всё это страшное время, он сможет уснуть спокойно.
Февраль заканчивался. Завтра наступит весна — первая весна без Ольги. Но это будет весна, в которой его детям больше нечего бояться. И ради этого стоило проехать все километры этого ада. Смерть Глеба была лишь точкой в конце долгого, тяжелого рейса. И теперь водитель мог наконец заглушить мотор.
