Глава 10. Масленица изнанки и костяные блины
Зима в Красное пришла не по календарю, а будто кто-то сверху огромный белый холст на деревню кинул, да не ровно, а складками. Аккурат после того переучета, что Счетовод в Сельпо устроил, время в деревне совсем запуталось. Вчерась вроде август догорал, кочеты на плетнях от жары клювы пялили, а нынче — мороз такой, что зубы в деснах качаются, и снег валит густой, пахнущий не свежестью, а мокрой шерстью и кислым тестом. Клавдия Ивановна сидела у печи, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. В горле — колючий комок, в пальцах — свербеж невыносимый. Шрам на запястье в форме буквы «Z» горел синим пламенем, точно его не ниткой шили, а каленым железом метили.
— Ну чего ты, Васька, паразит, — прошептала она коту, который забился в самый угол за печку, на загнету . — Чего глаза-то прячешь? Чай, чуешь, что Масленица нынче… не наша?
Кот не ответил, только уши прижал. На столе в чугунке подходило тесто на блины — тяжелое, серое, пузырилось оно со звуком, похожим на шепот. Клавдия Ивановна знала: нынче «Мясное воскресенье» . По-нашему, по-деревенскому, в этот день тесть зятя должен звать «барана доедать». Только вот зятя у Клавдии не было, да и тестя тоже. А баран… баран за дверью уже три часа как копытом в крыльцо стучал.
В дверь бухнули. Сильно так, по-хозяйски, аж тюль на окнах вздрогнул.
— Клавдя! Отпирай, дескать! — заголосила Анисья с той стороны. — Помоги, в глазах-то темнеет! Привезли, Клавдя! Барана привезли!
Клавдия Ивановна подошла к двери, отодвинула тяжелую щеколду. В избу вместе с облаком ледяного пара ввалилась Анисья. Вид у соседки был такой, будто её в той самой стиральной машине, что в районе рекламировали, три часа крутили: фуфайка нараспашку, платок на одно ухо съехал, а руки дрожат так, что пальцы в кулак не собрать.
— Ты чего орешь, паразит ты этакий? — прикрикнула Клавдия, прислоняясь спиной к «шершавым» бревнам стены. — Какого такого барана?
— Так Тот привез! — Анисья тыкнула пальцем в сторону окна. — Тот, кто мерит! Прикатил на своей черной «Волге», хотя снега по пояс! Вышел, аршином своим по сугробу стукнул — и сугроб-то, Клавдя, в барана превратился! В черного, кудрявого! И рога-то у него… точно из кукурузных початков скручены! Дескать, Николай Петрович ваш долги возвращает!
Клавдия почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. — Не мели языком, Анисья! Николай Петрович в управлении на калибровке. В записке же было сказано — жди.
— Так вот и дождалась! — Анисья повалилась на лавку, хватая ртом воздух. — Он велел барана этого в избу завести и… доесть. До последнего хвостика, Клавдя! Сказал — если хоть одна косточка останется, нас всех в Райисполком на психиатрическую госпитализацию оформят. Дескать, общественная опасность у нас тут, мистику в колхозе разводим!
Клавдия Ивановна выглянула в окно. Среди белого месива у калитки и впрямь стояло существо. Большое, покрытое черной, лоснящейся шерстью. Ноги у него были длинные, как у Счетовода, а голова… головы не было вовсе. Вместо неё из шеи торчал огромный, обмотанный пурпурной лентой руль от черной «Волги».
— Господи помилуй… — прошептала Клавдия. — Ирония судьбы, дескать. Николай Петрович-то мой… он в барана зашит?
— Да не стой ты истуканом! — Анисья вскочила, вцепилась ей в рукав. — Блины пеки! Баран-то, дескать, только с блинами идет! Тот, кто считает, так и сказал: «Баланс должен сойтись на тарелке». Если съедим — шов на небе заживет. Не съедим — деревню Красное под полную ликвидацию госфонда пустят. Пошли, Клавдя, печь-то уже жаром дышит!
Они принялись за работу. Клавдия Ивановна лила тесто на раскаленную сковороду, а оно шипело, точно змея под вилами. Блины выходили странные — не золотистые, а сизые, с мелкими дырочками, которые складывались в цифры, точь-в-точь как в амбарной книге Счетовода.
— Клавдя, а ты небось помнишь, как мастер Луи Арпо про блины сказывал? — шепнула Анисья, переворачивая блин ножом. — Баял он, что блин — это не еда, а зеркало солнца. Если блин комом — значит, в изнанке кто-то твою долю жует.
— Хватит басен, Анисья! — Клавдия стукнула ухватом по плите. — У нас Гагарин в космос летал! Мы за науку! Давай, неси масло, дескать, баран-то в сени вошел.
Звук копыт в сенях был тяжелый, металлический. Баран-руль вошел в комнату медленно, пригибая шею. Пахнуло от него озоном, мазутом и тем самым сладким огурцом, от которого у Клавдии в животе всё заныло. Существо остановилось посреди избы, и руль на его шее медленно провернулся против часовой стрелки.
— Ирония ситуации, Клавдия Ивановна… — прошелестел голос Николая Петровича, доносясь прямо из черных кудрей животного. — Мы пришли доедать ваше горькое состояние… Дескать, инвентаризация души закончена.
Анисья вскрикнула и залезла на печь, прихватив с собой Ваську. Кот орал так, что стекла в рамах дрожали. А Клавдия осталась стоять, сжимая в руках тарелку с сизыми блинами.
— Николай Петрович? — позвала она, и голос её сорвался на шепот. — Это вы там, внутри? Чай, плохо вам в подкладке-то?
— Здесь не плохо, Ивановна… здесь… точно. Здесь всё измерено, — руль на шее барана дернулся. — Садитесь за стол. Тот, кто мерит, смотрит на нас через линзу телевизора. Время пошло.
Клавдия Ивановна глянула на телевизор — огромный ящик с линзой. Экран светился мутным пурпуром, и в глубине этого стеклянного глаза циклопа сидел Тот, кто мерит. Он держал в руках свой железный аршин и медленно отсчитывал вершки.
— Ну, паразит… — выдохнула Клавдия, вытирая руки о фартук. — Давай, ешь свои блины.
Она положила блин прямо на обод руля. Баран-существо вздрогнуло. Шерсть на его боках заходила ходуном, точно там под кожей тысячи игл работали. Блин начал растворяться, всасываться в металл, и в этот момент на боку барана красными машинными стежками вышилось: «ПОЛКИЛО САХАРА. ВОЗВРАЩЕНО».
— Работает! — крикнула Анисья с печи. — Шей дальше, Клавдя! Давай ему огурцов тех сладких!
Клавдия Ивановна достала банку из-под пола. Огурцы в ней нынче не просто хрустели — они звенели, точно хрустальные ладьи в серванте . Она вывалила их в миску, поставила перед бараном.
— Ешь, дескать! Это моя искренность, Николай Петрович! Вся, до последней капли рассола!
Баран припал к миске. Звук стоял такой, будто камнедробилка на карьере работает. На другом боку существа проступила надпись: «ПОЦЕЛУЙ В ТУМАНЕ. СПИСАНО В РАСХОД».
В этот момент репродуктор на стене захрипел, и сигналы точного времени «Маяка» зазвучали так громко, что пыль с потолка посыпалась. — Бум! — ударило в виски Клавдии. — Бум! — отозвалось в шраме на запястье.
— Время кончается! — закричал голос Аршинщика из телевизора. — Подкладка рвется! Нитка, Ивановна! Где твоя нитка?!
Клавдия Ивановна схватилась за голову. — Нету у меня нитки! Кончилась! Паразит вы казенный!
— Есть! — Николай Петрович (или то, что было в баране) вдруг резко выпрямился. Руль на его шее засиял изумрудным светом. — Ваша седина, Клавдия Ивановна! Ваша «серебрянка» на висках! Это и есть лучшая нитка Нави!
Клавдия Ивановна подошла к зеркалу. И впрямь — дорожка седины в её волосах нынче светилась, точно проволока под напряжением. Она не раздумывая схватила ножницы для ткани, висевшие у печи, и — чик! — срезала прядь.
Нитка оказалась длинная, тонкая, пахнущая нафталином и девичьей надеждой. Клавдия Ивановна подбежала к барану.
— Чего шить-то?!
— Руль пришивай! — хрипел Николай. — К полу пришивай! К Красном! Мы должны заземлить это воскресенье! Дескать, ирония судьбы в том, что мы не уедем в район, а останемся в этом шве навсегда!
Клавдия Ивановна упала на колени. Она продела свою серебряную нить в иглу от «Зингера», которую она всё это время в пазухе прятала, и начала шить. Она пришивала копыта черного барана к «шершавым» половицам, а обод руля — к ножке круглого раздвижного стола .
— Шей-пошивай! — орала Анисья с печки. — Долю зашивай! Сплюнь три раза, не моя зараза!
Иглы в полу, те самые, из клуба, вдруг снова вылезли наружу, помогая Клавдии. Они сновали туда-сюда, соединяя мир живых и мир барана в один тугой, непроницаемый крой. В избе стало темно, только шрам на руке Клавдии светился так, что глазам больно было.
Вдруг баран вскрикнул. Это был не блеянье и не человеческий голос — это был звук сигнала точного времени, который перешел в ультразвуковой визг. Существо начало распадаться. Пурпурная шерсть превращалась в кукурузные листья, руль — в обычную кожаную перчатку, а Николай Петрович… Николай Петрович вывалился из этой груды лоскутов на пол, живой, в помятом пиджаке, но без очков.
— Клавдия Ивановна… — прошептал он, хватая её за руку. — Метафизическая погрешность… устранена. Мы… мы сожрали барана.
В этот момент в телевизоре раздался страшный треск. Линза лопнула, разлетевшись на тысячи мелких осколков, которые усеяли пол точно бриллианты. Тот, кто мерит, исчез, оставив после себя только эхо своего скрипучего смеха.
Наступила тишина. Настоящая, деревенская тишина, где слышно, как Васька за печкой умывается. Снег за окном перестал валить, и сквозь тучи проглянуло низкое февральское солнце.
— Николай Петрович, — Клавдия прижала его голову к своей груди, чувствуя под ладонью его горячее дыхание. — Чай, живой вы? Или опять ирония ситуации?
— Живой, Ивановна… — он улыбнулся, и на его губах она увидела пурпурный след. — Дескать, наука победила. Или просто нитка оказалась шибко крепкой.
Анисья сползла с печи, оглядывая беспорядок. — Батюшки… — прошептала она. — Так это что же, Масленица кончилась? А блины-то… гляньте, блины-то золотыми стали!
И впрямь, тарелка на столе сияла. Сизые блины превратились в румяные, маслянистые, пахнущие так вкусно, что у Клавдии Ивановны наконец-то исчез ком в горле.
— Садись, Николай Петрович, — сказала она веско, поправляя платок. — Будем по-человечески чаевничать. Без всяких этих ваших счетов и аршинов.
Она еще не знала, что в Сельпо, на том самом месте, где стоял «Зингер», теперь выросла огромная кукуруза — из чистого золота, которую завтра приедет принимать комиссия из самого ЦК. И возглавлять её будет КТО-ТО, кто очень не любит сладкие огурцы.
Но это будет завтра. А сегодня была Масленица. И они доели своего барана.
Автор: Олеся. М.
Если вам нравится рассказ, угостите автора кофе (не является обязательным).
