Глава 8. Исход
Первые дни свободы пахли гарью и порохом.
По улицам Россоши шли колонны пленных — итальянцы в тонких шинелях, немцы с опущенными головами, венгры, румыны. Тысячи, десятки тысяч. Шли молча, понуро, под конвоем красноармейцев.
Местные стояли вдоль дороги, смотрели. Кто-то плакал. Кто-то плевал вслед. Кто-то молча сжимал кулаки.
Нина не выходила. Сидела в больнице, ждала.
Чего ждала — сама не знала. Может, что придут, спросят, поблагодарят. Может, что забудут. Может, что простят.
Не дождалась.
На третий день после освобождения в больницу пришли раненые.
Не немцы — свои. Красноармейцы. Лёгкие ранения, обморожения, простуды. Полевой госпиталь не справлялся, отправляли в местную больницу.
Нина встретила их у двери. Белый халат, волосы убраны под косынку.
— Проходите. Сейчас осмотрю.
Молодой боец — лет двадцать, рука перевязана грязной тряпкой — посмотрел на неё с недоверием.
— А вы кто?
— Фельдшер. Савченко Нина Павловна.
— Та самая? — Голос другого, постарше, с сержантскими погонами. — Которая немцев лечила?
Молчание.
— Лечила, — сказала Нина. — И вас вылечу. Садитесь.
Сержант переглянулся с товарищами. Пожал плечами.
— Ладно. Лечи.
Работала до вечера. Перевязывала, обрабатывала раны, выдавала лекарства — те, что остались. Немного, но хватило.
Бойцы уходили молча. Не благодарили, не прощались. Только сержант на пороге обернулся:
— Спасибо, что ли.
И ушёл.
Вечером пришла баба Дуся. Старая, сгорбленная, в чёрном платке.
— Нина Павловна…
— Что, Дуся?
— Люди говорят… — Санитарка замялась. — Говорят, тебя забирать будут. В НКВД.
Сердце дрогнуло. Но голос — ровный:
— Пусть говорят.
— Нина Павловна, ты бы ушла куда. Спряталась. Пока не поздно.
— Куда мне прятаться, Дуся? — Она усмехнулась. — И зачем? Я ничего плохого не делала.
— Так ведь люди не знают…
— Узнают. Расскажу.
Баба Дуся покачала головой. Ушла.
Осталась одна. Стояла у окна, смотрела на тёмную улицу.
Спрятаться. Можно. Уйти ночью, затеряться где-нибудь. Документы — выправить новые. Начать сначала.
Но тогда — всегда бояться. Всегда оглядываться. Всегда врать.
Нет. Хватит.
Пережила оккупацию. Пережила Вебера. Переживёт и это.
На пятый день пришли за ней.
Утро, только рассвело. Стук в дверь — громкий, требовательный.
Колька вскочил с койки, глаза испуганные.
— Тётя…
— Тихо. — Она накинула платок, пошла к двери. — Сиди здесь.
Открыла.
На крыльце — двое в военной форме. Шинели, портупеи, синие фуражки с красным околышем. НКВД.
— Гражданка Савченко Нина Павловна?
— Да.
— Пройдёмте с нами.
Не спрашивали, не объясняли. Просто — пройдёмте.
Она обернулась. Колька стоял в дверях комнаты — бледный, губы сжаты.
— Всё будет хорошо, Колька. — Голос спокойный, ровный. — Жди меня. Я вернусь.
Он кивнул. Глаза — сухие, взрослые.
— Жду, тётя.
Вышла на крыльцо. Двое в форме встали по бокам. Повели через площадь.
У колодца стояла Марфа Степановна. Смотрела вслед.
— Думаешь, отмоешься, Иуда? — крикнула она. — Не отмоешься! Бог всё видит!
Нина не обернулась. Шла прямо, спокойно.
Площадь. Та самая, где расстреляли врачей. Где расстреляли заложников. Где расстреляли Тихона Матвеича.
Теперь — её ведут через эту площадь.
Круг замкнулся.
Комендатура. Тот же кабинет, где сидел Вебер. Только теперь — другой человек за столом.
Молодой, лет тридцать. Лицо жёсткое, глаза холодные. На петлицах — три кубика. Старший лейтенант госбезопасности.
— Садитесь, гражданка Савченко.
Села на тот же стул, где сидела перед Вебером. Руки на коленях. Лицо — спокойное.
— Меня зовут Крылов. Павел Андреевич. — Следователь открыл папку. — Вы знаете, почему вы здесь?
— Догадываюсь.
— Расскажите.
Молчание.
— Что именно рассказать?
— Всё. С самого начала. С июля сорок второго.
И она рассказала.
Говорила долго — час, два, три. Рассказала про комендатуру, про согласие работать. Про медикаменты, которые крала. Про Кольку и корзину с двойным дном. Про пасечника Тихона Матвеича. Про партизан в лесу.
Про раненого разведчика в подвале.
Про Вебера и пустой лагерь.
Крылов слушал молча. Записывал. Иногда переспрашивал, уточнял.
— Значит, вы утверждаете, что сдали немцам координаты пустого лагеря?
— Да.
— И партизаны ушли заранее, потому что вы их предупредили?
— Да.
— Чем докажете?
Молчание.
— Тихон Матвеич знал. Но его расстреляли.
— Кто ещё?
— Колька. Мой племянник. Он носил предупреждение.
— Мальчишка тринадцати лет? — Крылов усмехнулся. — Не самый надёжный свидетель.
— Других нет.
Следователь закрыл папку. Посмотрел на неё — долго, оценивающе.
— Гражданка Савченко, вы понимаете, в чём вас обвиняют?
— Понимаю. Сотрудничество с оккупантами.
— Это серьёзное обвинение. По законам военного времени…
— Знаю. — Голос ровный. — Расстрел.
Тишина.
Крылов откинулся на спинку стула.
— Пока — камера предварительного заключения. Завтра продолжим.
Встала. Двое конвойных повели её в подвал.
Камера. Маленькая, холодная. Нары, параша, окошко под потолком.
Легла на нары. Закрыла глаза.
Не заплакала. Она давно разучилась плакать.
Дни тянулись медленно.
Допросы — каждый день. Одни и те же вопросы, одни и те же ответы. Крылов был терпелив, методичен. Не кричал, не угрожал. Просто спрашивал — снова и снова.
— Расскажите ещё раз про лагерь.
— Расскажите про медикаменты.
— Расскажите про раненого.
Рассказывала. Снова и снова.
Ей не верили.
Свидетелей не было. Тихон Матвеич — мёртв. Черных и его партизаны — неизвестно где. Митя — ушёл в метель, и никто не знал, дошёл ли он до своих.
А соседи — те охотно давали показания.
Марфа Степановна. Глафира Петровна — оказывается, выжила, не померла от отёка. Сидоренко — бывший полицай, теперь тоже под арестом, но готовый топить всех, лишь бы облегчить свою участь.
Все говорили одно: Нинка-фельдшерица сотрудничала с немцами. Лечила их. Улыбалась им. Сдала партизанский лагерь.
Предательница.
На седьмой день Крылов сказал:
— Гражданка Савченко, дело передаётся в трибунал.
Она кивнула.
— Когда?
— Через три дня. У вас есть право на защитника.
— Не нужно. Я сама.
— Как хотите. — Он помолчал. — Вы понимаете, что вам грозит?
— Понимаю.
Тишина.
Крылов смотрел на неё — странно, почти с сочувствием.
— Если бы у вас были доказательства… Хоть какие-то…
— У меня есть только правда.
— Правда без доказательств — это просто слова.
Она встала.
— Тогда пусть судят за слова.
Конвойные повели её обратно в камеру.
Ночью не спала.
Лежала на нарах, смотрела в потолок. Думала.
Трибунал. Расстрел. Или лагерь — десять лет, пятнадцать, двадцать пять. Без права переписки.
Колька останется один. Сирота. Опять.
Она сделала всё правильно. Спасла партизан. Спасла Митю. Спасла Кольку.
И всё равно — конец.
Несправедливо? Да. Но война — она вся несправедливая. С первого дня до последнего.
Закрыла глаза. Попыталась уснуть.
Не получилось.
На восьмой день — неожиданность.
Крылов вызвал её не в кабинет для допросов — в другую комнату. Просторнее, светлее. За столом — он сам и ещё двое: пожилой майор и молодой капитан.
— Садитесь, гражданка Савченко.
Села. Сердце билось ровно. Уже привыкла.
— Появились новые обстоятельства, — сказал Крылов. — Новые свидетели.
Тишина.
— Какие свидетели?
Дверь открылась.
Вошёл человек в форме — итальянской форме. Руки связаны, конвоир за спиной. Лицо знакомое… Где она его видела?
Смуглый, с тонкими усиками. Глаза — живые, весёлые, несмотря на положение.
Лейтенант Росси. Тот самый, с вывихнутым плечом. Который проболтался про прочёску.
— Узнаёте? — спросил Крылов.
— Да. Я лечила его. Вправляла вывих.
— Лейтенант Росси даёт показания. — Крылов посмотрел на итальянца. — Повторите, что вы сказали.
Росси заговорил — на ломаном русском, путая слова:
— Фрау Савченко… Она хороший доктор. Лечила всех. Но… — Он помолчал, подбирая слова. — Гестапо… Герр Вебер… Он говорил мне. Говорил, что она даёт информацию. Координаты.
Сердце сжалось.
— Но координаты… — Росси покачал головой. — Там никого не было. Каждый раз. Партизаны уходили до операций. Вебер злился. Очень злился. Говорил — она обманывает.
Тишина.
Следователь смотрел на Нину.
— Это правда?
Молчание. Потом:
— Правда. Я их предупреждала. Через мальчишку.
Пожилой майор переглянулся с капитаном. Что-то записал в блокнот.
— Есть ещё один свидетель, — сказал Крылов. — Вошёл вчера вечером. Требует дать показания.
Дверь снова открылась.
И сердце остановилось.
Митя.
Живой. Худой, обросший, в грязной шинели — но живой. Стоял в дверях, смотрел на неё.
— Алёша… — Голос сорвался. — Ты дошёл…
Он шагнул в комнату. Повернулся к Крылову.
— Товарищ следователь, эта женщина спасла мне жизнь. Лейтенант Гордеев, войсковая разведка. Я был ранен при переходе линии фронта. Она прятала меня в подвале больницы четыре месяца. Лечила. Кормила. Рисковала собой и племянником.
Тишина за столом.
— Она не предательница, — продолжил Митя. — Она герой. Без неё я бы не дошёл. Информация, которую я нёс, сейчас у командования. Благодаря ей.
Пауза.
Майор откашлялся.
— Товарищ лейтенант, вы готовы подтвердить это под присягой?
— Готов. — Митя выпрямился. — И командование моё подтвердит. Документы уже отправлены.
Крылов закрыл папку. Посмотрел на Нину.
Долго смотрел.
Потом сказал:
— Гражданка Савченко… Вы свободны.
Вышла на улицу.
Солнце. Яркое, зимнее, слепящее. Небо — синее, чистое.
Митя стоял рядом. Молчал.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что вернулся.
— Обещал. — Он улыбнулся. — Я всегда выполняю обещания.
Молчание.
— Что теперь? — спросила она.
— Не знаю. — Он посмотрел на неё. — Война ещё идёт. Меня отзывают в часть. Через неделю.
— А потом?
— Потом — не знаю. Победим — тогда и решим.
Она кивнула.
— Колька ждёт, — сказала она. — Надо идти.
Пошли вместе — через площадь, мимо колодца, к больнице.
У калитки стояла Марфа Степановна. Смотрела на них — молча, тяжело.
Нина остановилась.
— Марфа Степановна.
Соседка не ответила.
— Я не предательница, — сказала Нина. — Никогда ею не была. Лагерь, который я сдала, — пустой был. Я их предупредила.
Молчание.
— Верить или нет — ваше дело. Но это правда.
Марфа Степановна смотрела на неё. Потом медленно кивнула.
— Может, и правда. — Голос хриплый. — Дай бог.
Отвернулась. Ушла в дом.
Нина стояла у калитки. Митя — рядом.
— Пойдём, — сказал он. — Колька ждёт.
Пошли.
Колька выскочил на крыльцо — бледный, глаза огромные.
— Тётя!
Она обняла его — крепко, молча. Он не отстранился.
— Ты вернулась…
— Вернулась. Говорила же — жди.
Он поднял глаза. Увидел Митю.
— Дядя Митя… То есть… Как вас теперь называть?
— Алексей. — Митя улыбнулся. — Алексей Петрович. Но можно просто — Алёша.
— Алёша, — повторил Колька. — Вы остаётесь?
— На неделю. Потом — на фронт.
Мальчик кивнул. Серьёзно, по-взрослому.
— Тогда заходите. Чай будем пить.
Вошли в дом.
За окном светило солнце. Первое солнце после долгой тьмы.
