Аня поняла, что хочет стать врачом, когда ей было восемь лет. В тот самый день, когда посмотрела в зеркало после очередной «коррекции» и увидела, что стало только хуже. Хирурги извинялись, качали головами, говорили что-то про особенности рубцевания и индивидуальную реакцию тканей. Родители плакали. А Аня просто смотрела на своё отражение и думала: «Неужели нельзя было сделать лучше?»
Тогда она решила: когда вырастет, будет делать лучше.
Всё началось, когда ей было пять. Обычный летний день во дворе. Соседский пёс Рекс — огромный, лохматый, добродушный — так и норовил поиграть с детьми. В тот день он разыгрался особенно сильно. Прыгнул, целясь лизнуть в щёку, но промахнулся. Зубы скользнули по лицу девочки, вспороли кожу от виска до верхней губы, практически оторвали нос. Рекс испугался сам — убежал, поджав хвост. Больше его так и не видели.
Родители отвезли дочь в районную больницу. Дежурный хирург работал всю ночь. Старался. Делал всё, что мог в тех условиях, с теми инструментами. А мог он немного — был 1997 год, пластическая хирургия существовала где-то далеко, в столичных клиниках, для других людей.
Нос прижился, но стал кривым, словно его приставили наспех. Вокруг остались глубокие шрамы — красные, рельефные, похожие на корни дерева, расползающиеся по лицу. Со временем рубцы не сгладились, а затвердели, превратились в грубые келоидные образования. Они стягивали кожу, искажали черты, выглядели как-то… зло.
— Вырастешь — всё пройдёт, — успокаивала мама, расчёсывая дочери волосы так, чтобы они закрывали правую половину лица.
— Станешь взрослой — сделаем операцию, — обещал отец, не глядя ей в глаза.
Но Аня росла, и становилось только хуже. Дети в школе сначала пялились, потом привыкли, но новые знакомые всегда вздрагивали. Мальчики, которые начинали с ней разговаривать со спины, быстро находили причину уйти, стоило ей обернуться.
К пятнадцати годам Аня научилась ходить, слегка наклонив голову вправо, пряча шрамы за волосами. Научилась не смотреть людям в глаза при первой встрече. Научилась заранее видеть этот момент — когда взгляд собеседника скользит по её лицу и застывает на секунду дольше, чем нужно.
***
После девятого класса Аня поступила в медицинский колледж при областном университете. Родители были против:
— Зачем тебе каждый день видеть людей? Пойди на программиста, на бухгалтера…
Но она настояла на своём. И выбрала сестринское дело. Не врача — медсестру. Потому что врач всегда на виду: осматривает, объясняет, успокаивает. Лицом к лицу с пациентом. А медсестра может работать в маске, и никто слова не скажет. Наоборот, это профессиональное требование.
— Правильно, — одобрил терапевт, который подписывал ей медосмотр для поступления. — В маске всем нужно ходить. Вы молодец, что понимаете.
Аня только кивнула. Врач не понял, что она и так поняла. Поняла, что никогда не будет работать без маски.
В колледже учёба шла легко — слишком легко. Анатомия, физиология, фармакология — всё запоминалось с первого раза. Преподаватели недоумевали:
— Вы уверены, что хотите быть медсестрой?
— Уверена.
— Но у вас же… такие способности!
— Я хочу помогать людям. Медсёстры тоже помогают.
Ближе к выпускному курсу к ней всё чаще стал подходить Анатолий Владимирович Зайцев — пожилой преподаватель патологической анатомии, который вёл у них лекции по совместительству из университета. Он отличался тем, что мог два часа рассказывать о печени, и было интересно. У студентов он был «Анатоль», «профессор» (хотя был всего кандидатом наук), «курилка» — потому что вечно дымил в курилке около анатомички.
Анатолий Владимирович выделял Аню с первой лекции. Задавал ей дополнительные вопросы. Приглашал на разборы сложных случаев, которые проводил для студентов-медиков из университета. Аня ходила — не могла отказаться. Медицина затягивала как наркотик.
После одного такого разбора он остановил её у двери:
— Анечка, ну что вы творите-то?
— Что, Анатолий Владимирович?
— Зарываете талант! — Он говорил тихо, но так страстно, что размахивал руками, едва не выронив из пальцев сигарету. — Вы же понимаете патогенез лучше половины ординаторов! Вы видите клиническую картину, когда другие смотрят в одну точку! Какая из вас медсестра?
— Хорошая медсестра, — улыбнулась Аня.
— Не смешите меня. Вы должны поступать на лечебный. В наш университет. Я вам рекомендацию напишу, поговорю с деканом…
— Анатолий Владимирович, — Аня аккуратно поправила волосы, чтобы они закрывали правую щеку. — Спасибо. Но я… не смогу.
— Из-за этого? — Он неопределённо махнул рукой в сторону её лица. — Да плевать всем, Анечка! Когда человек приходит к врачу, ему страшно, ему плохо. Ему нужна помощь. И если вы ему поможете — он будет благодарен, поверьте. Внешность — это последнее, что…
— Для него — последнее, — перебила Аня. — А для меня — первое. Простите.
Она ушла быстро, чтобы не расплакаться при нём.
Анатолий Владимирович смотрел ей вслед, затягиваясь сигаретой. Потом тяжело вздохнул:
— Эх, не повезло девчонке. И ведь ничем не поможешь. Пластическая хирургия у нас пока на уровне каменного века. Косметология только-только начинает… — Он затушил сигарету в урну. — А талант пропадает. Настоящий талант.
К концу учёбы родители Ани наконец скопили денег. Отец устроился на вторую работу, мать брала дополнительные смены. Они нашли клинику в Москве, где делали реконструктивные операции.
— Подожди с работой, — просила мать. — Съездим, сделаем операцию, а потом…
— Мам, это же несколько операций. Года два реабилитации. А мне работать надо. Деньги зарабатывать.
— Мы поможем…
— Вы и так слишком много помогли. — Аня обняла мать. — Я сначала поработаю. Сама накоплю. А там посмотрим.
На самом деле она боялась. Боялась, что и после операций ничего не изменится. Или станет хуже. Боялась надеяться.
***
Городская клиническая больница No 6 — огромное здание советской постройки, серое, с облупившейся краской на рамах. Аня стояла у входа и смотрела на выцветшую вывеску. Сегодня её первый рабочий день.
Она устроилась сюда ещё две недели назад — прошла собеседование, медосмотр, оформила санитарную книжку, сдала все анализы. Сегодня должна была выйти на работу. Отделение интенсивной терапии. Сложное, ответственное. То, чего она хотела.
— Страшно, да?
Аня вздрогнула и обернулась. Рядом стоял парень лет двадцати пяти — высокий, худощавый, в старых джинсах и вытянутой футболке. Смотрел на больницу с такой же задумчивостью, с какой смотрела она.
— Вроде того, — осторожно ответила Аня, стараясь не поворачиваться к нему лицом полностью.
— Я тоже сегодня первый раз. На практику. — Парень улыбнулся. — Рома. Будущий патологоанатом. Если меня не вырвет в первый же день.
Аня невольно усмехнулась:
— В морге вырвет?
— А что, думаешь, нормально? Я вообще кровь плохо переношу. Но дед всю жизнь патологоанатомом проработал, отец настаивает на династии. — Он пожал плечами. — А ты куда?
— В реанимацию.
— О! Значит, ты храбрая. Там же умирают постоянно.
— Там спасают постоянно, — поправила Аня и быстро пошла к входу.
— Эй, погоди! — крикнул Рома ей вслед. — Как тебя зовут хотя бы?
Но Аня уже скрылась за тяжёлой дверью. «Вот ещё, — думала она, поднимаясь по лестнице. — Познакомимся, он захочет увидеться, а потом разглядит получше и придумает причину отказаться. Зачем лишний раз расстраиваться».
***
Кадровик — уставшая женщина лет пятидесяти, с седыми корнями отросших волос — долго изучала Анины документы.
— Всё в порядке, — наконец сказала она. Потом повернулась к коллеге за соседним столом: — Не знаю, правильно ли делаю. Валерий Андреевич будет недоволен.
— А пусть, — отозвалась та, не отрываясь от компьютера. — Нужно же кому-то работать. Своей «широкой натурой» он скоро вообще без медсестёр останется.
— Это правда, — вздохнула первая и протянула Ане обходной лист. — Пройдёшь по инстанциям, получишь ключи от шкафчика. И… удачи.
Аня не спросила, что имелось в виду. Она уже догадывалась.
В отделении интенсивной терапии её встретила старшая медсестра — полная женщина с усталыми глазами и добрым голосом:
— Татьяна Николаевна. Будешь работать со мной. — Она окинула Аню оценивающим взглядом, и Аня заметила, как на секунду задержался этот взгляд на её лице. Но женщина ничего не сказала. — Пойдём, покажу отделение. Рассматривать времени нет — сразу вливайся в работу. Медсестёр катастрофически не хватает.
Отделение оказалось большим: двенадцать палат, процедурная, сестринская, ординаторская. Везде пахло хлоркой и лекарствами. Где-то попискивали мониторы. В коридоре стояла каталка с капельницей.
— А доктора нашего особо близко к сердцу не принимай, — тихо добавила Татьяна Николаевна, проводя Аню в процедурную. — Он как врач — отличный. Реально спасает людей. А как человек… Ну, сама поймёшь.
— Понятно, — кивнула Аня, хотя ничего не было понятно.
Первые несколько часов пролетели незаметно. Аня разбиралась с картами пациентов, раскладывала лекарства, училась ориентироваться в отделении. Коллеги относились нормально — никто не пялился, не задавал лишних вопросов. Одна молодая медсестра, Лена, даже помогла найти шприцы в кладовке.
— У нас тут всё не по уму организовано, — объяснила она, открывая очередной шкаф. — Привыкнешь. Главное, Валерика старайся реже видеть.
— Валерика?
Лена фыркнула:
— Заведующего нашего. Валерий Андреевич Смирнов. Ему скоро пятьдесят, а ведёт себя… — Она замялась. — В общем, симпатичным девчонкам у него работать тяжко.
— Пристаёт? — напрямую спросила Аня.
— Мягко говоря. Лезет, хватает, комплименты двусмысленные отпускает. Одна ушла вообще, написала заявление без объяснений. Жаловаться бесполезно — он с главврачом дружит с институтской скамьи.
— Понятно.
Лена внимательно посмотрела на Аню:
— Тебе, наверное, проще будет. — Она смутилась. — Ой, извини, я не со зла. Просто… ну, он же не…
— Не будет приставать к уродине? — спокойно закончила Аня. — Да, наверное. Во всём есть свои плюсы.
Лена покраснела:
— Прости, я не хотела…
— Всё нормально. Это правда же.
Ближе к концу смены, когда Аня раскладывала последние шприцы в процедурной, в отделение вошёл Валерий Андреевич.
Аня не видела его — стояла спиной к двери, наклонившись к нижнему ящику. Услышала только, как Лена шёпотом сказала коллеге: «Валерик пришёл».
Валерий Андреевич прошёл по коридору, заглянул в процедурную. Увидел стройную фигурку в белом халате. Незнакомую. «Так это и есть новенькая», — подумал он. В документах он видел анкету — Анна Сергеевна Ковалёва, 22 года, медсестра. Но саму её ещё не встречал.
«Ничего фигурка», — оценил он, прислонившись к косяку.
Аня выпрямилась с пачкой шприцев в руках — и в ту же секунду почувствовала, как чьи-то руки обхватили её за талию сзади.
— Привет, красавица, — прошептал мужской голос прямо в ухо. — Кто это у нас тут такой аппетитненький?
Руки поползли вверх, к груди.
Дальше Аня действовала на автомате. Родители когда-то, после истории с собакой, отдали её на курсы самообороны — «чтобы могла защититься». Тогда казалось глупостью. Сейчас пригодилось.
Шприцы упали на пол. Аня резко ударила каблуком по голени нападавшего. Он охнул, ослабил хватку. Она вывернулась, развернулась и со всей силы ударила коленом в пах. Мужчина согнулся. Аня сцепила руки в замок и ударила по затылку. С криком он рухнул на пол.
Только потом она подняла глаза и увидела, что в дверях стоят несколько медсестёр с перекошенными от ужаса лицами.
— Аня… — прошептала Лена. — Ты… что натворила…
На полу, потирая затылок и кряхтя, сидел мужчина лет сорока пяти — в белом халате, с табличкой «Заведующий отделением» на груди.
— Я… — Аня похолодела. — Я не знала… Он меня сзади схватил…
Валерий Андреевич поднялся. Лицо его было красным — и от боли, и от ярости. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут впервые посмотрел Ане в лицо. И замолчал. Несколько секунд просто смотрел — на шрамы, на искривлённый нос, на неровную кожу. Аня видела, как сменялись эмоции в его глазах: шок, брезгливость, злость.
— Ты… — наконец выдавил он. — Ты посмела… Меня…
— Простите, — Аня чувствовала, как подступают слёзы. — Я не видела, кто вы. Я просто…
— Заткнись, — отрезал он. Потёр ушибленные места. Провёл рукой по лицу. — Никто, понятно, никто… а тем более такие, как ты… не смели поднимать на меня руку.
— Валерий Андреевич, — осторожно начала Татьяна Николаевна. — Может, не стоит…
— Молчать! — рявкнул он. Посмотрел на Аню долгим, тяжёлым взглядом. — Говоришь, уволить тебя не за что? Работу выполняла правильно?
— Да, — прошептала Аня.
— Ну что ж. — Он набрал воздуха в грудь. — Тогда я тебя перевожу. Временно, на месяц. В патологоанатомическое отделение. По производственной необходимости. Там как раз лаборанта не хватает.
Татьяна Николаевна ахнула:
— Валерий Андреевич, вы не можете…
— Могу, — отрезал он. — Она сама согласится. Правда? — Он посмотрел на Аню с холодной усмешкой. — Или хочешь уволиться? Без работы в первый же день? Я могу и уволить, найду основание.
Аня молчала. В голове крутилась одна мысль: «Морг. Он отправляет меня в морг».
— Ну? — не унимался Валерий Андреевич.
— Соглашусь, — тихо сказала Аня.
— Вот и умница. — Он поправил халат. — С завтрашнего дня выходишь в патологоанатомию. Оформление пройдёт через отдел кадров.
Он развернулся и вышел, прихрамывая.
Аня стояла и не могла пошевелиться. Внутри всё похолодело.
— Аня, — Лена подошла, взяла её за руку. — Господи, я думала, ты его убила. Ты чокнутая вообще?
— Не знала я, — Аня почувствовала, как по щекам текут слёзы. — Кто сзади хватает вообще…
— Вот именно что он. — Татьяна Николаевна тяжело вздохнула. — Ладно, девочки. Всё, разошлись. Аня, ты домой иди. Отдохни. Завтра разберёмся.
Аня молча кивнула. Переоделась в раздевалке. Вышла на улицу. Села на остановке и только тогда разрыдалась.
«Почему? Почему так всё?»
Она так мечтала спасать людей. Она могла бы. У неё были знания, способности. Она могла бы стать хорошим врачом. Но вместо этого — морг. Морг, где никто не будет смотреть на её лицо. Потому что там никто не смотрит ни на что.
Никому никогда Аня не говорила об одной своей особенности. О панической, иррациональной, почти детской боязни покойников. Она знала, что это глупо — студентка медколледжа, которая боится трупов. Она понимала умом, что это просто биологическая материя. Но когда в анатомичке показывали препараты, когда в учебном морге проводили занятия — её накрывало. Холодный пот, тошнота, желание убежать.
Анатолий Владимирович один раз заметил:
— Анечка, вы как-то бледнеете на практических. Что-то не так?
— Просто… душно, — соврала она.
Он не поверил, но не стал расспрашивать. А она больше не показывала свой страх. Училась скрывать. Держать лицо. Дышать ровно, даже когда внутри всё сжималось от ужаса.
И вот теперь — месяц в морге. Месяц среди того, чего она боялась больше всего.
«Может, он прав, — думала Аня, вытирая слёзы. — Может, я действительно и так и должна работать. Там, где моё лицо никого не пугает. Где пугать уже некого».
Вечером она не спала. Лежала в темноте и пыталась убедить себя: «Это всего лишь физиология. Химические процессы. Ничего сверхъестественного. Просто мёртвые клетки. Просто тела. Я смогу. Я должна смочь».
Но страх никуда не девался. Он сидел внутри, холодный и липкий, и шептал: «Ты не сможешь. Сбежишь. Все узнают, какая ты трусиха».
***
Утром Татьяна Николаевна встретила Аню у входа. Посмотрела на её красные глаза, на тёмные круги под ними. Тяжело вздохнула:
— Ну что, пойдём, покажу тебе, где у нас патологоанатомия.
— Там… Там ведь не обязательно в секционную заходить? — тихо спросила Аня.
— Обязательно, деточка. Лаборант — это помощник патологоанатома. Будешь ассистировать.
Аня остановилась посреди коридора:
— Я… Я не смогу.
— Что?
— Я боюсь. Мёртвых. Боюсь до истерики.
Татьяна Николаевна остановилась, повернулась:
— Ты серьёзно?
Аня кивнула. И почувствовала, как начинает трястись. Просто от мысли.
— Господи, — медсестра растерянно смотрела на неё. — Ну и что теперь делать?
— Не знаю. — Аня всхлипнула. — Может, правда уволиться?
— А работать где будешь? В другую больницу после конфликта с заведующим не возьмут — ещё проверять будут, почему уволилась. Да и Валерий Андреевич репутацию испортит, если захочет.
— Тогда… — Аня сглотнула. — Тогда придётся преодолеть.
— Ты точно хочешь?
— Нет. Но придётся.
В этот момент в конце коридора хлопнула дверь. Послышался весёлый голос:
— Татьяна Николаевна! А что это вы мне клиентов своим ходом доставляете?
Женщина улыбнулась, несмотря на ситуацию:
— Ромка, тьфу на тебя! Совсем стыд потерял со своими шуточками.
По коридору шёл парень — тот самый, с которым Аня встретилась вчера у входа. Увидев её, он удивлённо остановился:
— О! Реанимация, говоришь? А почему тогда тут?
— Долгая история, — вздохнула Татьяна Николаевна. — Вот, Ром, забирай её. Теперь она твоя коллега.
— Правда? — Рома с интересом посмотрел на Аню. — А кровь ты как переносишь?
— Нормально.
— Тогда ты уже успешнее меня. — Он рассмеялся. — Пошли, покажу тебе наше королевство. Татьяна Николаевна, спасибо за доставку!
Они спустились в подвал. Там было тихо, прохладно и пахло формалином. Рома провёл Аню по коридору, показал раздевалку, лабораторию, кабинет заведующего патологоанатомическим отделением.
— А это наша комната отдыха, — он открыл дверь в небольшое помещение с диваном, столом, электрочайником. — Здесь можно передохнуть между вскрытиями. Чай, кофе, печеньки — всё как у людей.
Аня с трудом сдержала рвотный позыв.
— Ты… ты тут чай пьёшь? После… после того, как…
Рома удивлённо посмотрел на неё:
— Ну да, а что? — Потом до него дошло. — А, понял. Слушай, это нормально. Мы же не в секционной пьём. Тут чисто, стерильно. И вообще, к этому быстро привыкаешь.
— Ага, — Аня почувствовала, что бледнеет. — Конечно.
— Ты того… — Рома внимательно посмотрел на неё. — Ты нормально? Не упадёшь?
— Нормально.
— Садись пока. Я сейчас работать пойду. Если что — зови. Потом будем думать, как тебя адаптировать.
Он вышел. Аня осталась одна.
Полчаса она просто сидела и пыталась успокоиться. Внушала себе: «Это просто место работы. Обычное медицинское учреждение. Да, тут работают с умершими, но это же не кладбище. Это наука. Исследования. Тут помогают живым, выясняя причины смерти. Тут не страшно».
Не помогало.
Тогда она попробовала другой подход. Вспомнила лекции Анатолия Владимировича: «Смерть — это прекращение физиологических процессов. Это биохимия, гистология, патология. Это просто данность, с которой работает медицина».
Легче не становилось.
Наконец Аня решилась. Встала. Вышла в коридор. Прошла несколько шагов. В конце коридора была открыта дверь секционной. Оттуда доносились приглушённые голоса — Рома разговаривал с кем-то, объяснял что-то.
Аня сжала кулаки. Сделала ещё шаг. Ещё один. Подошла к двери.
Глубокий вдох. Выдох.
Она вошла.
Первое, что бросилось в глаза — яркий свет. Огромные лампы под потолком освещали помещение так, что не было ни одной тени. Белые кафельные стены, металлические столы, инструменты на подносах. И каталки. Три каталки, на которых лежали накрытые простынями тела.
Аня остановилась у порога. Руки дрожали. В горле пересохло.
Рома увидел её и улыбнулся — она поняла это по тому, как прищурились его глаза над маской:
— О! Молодец, что решилась зайти. Не бойся, тут не страшно. Смотри — всё стерильно, всё по правилам.
Рядом с ним работал пожилой мужчина в фартуке и перчатках — судя по всему, патологоанатом. Он кивнул Ане:
— Новенькая? Это хорошо. Помощники нужны.
Аня не ответила. Просто стояла и смотрела. На столы. На инструменты. На каталки.
— Ань, ну ты как? — Рома подошёл ближе. — Нормально? Видишь — ничего страшного. Это же просто тела. Материал для исследования.
Аня хотела ответить, но вдруг её взгляд зацепился за одну из каталок. За руку, которая слегка свисала из-под простыни. За пальцы, которые были слегка согнуты, словно сжимая что-то.
И она увидела.
Увидела то, что никто другой не заметил бы. Едва заметное движение. Почти неуловимое. Но она училась замечать детали. Училась видеть то, что скрыто.
— Ром, — тихо сказала она. — Он живой.
— Что? — Рома не расслышал.
— Он живой! — Аня шагнула вперёд, указывая на среднюю каталку. — Вон тот! Он дышит!
Рома и патологоанатом переглянулись.
— Аня, не надо, — мягко сказал Рома. — Я понимаю, что тяжело в первый раз, но…
— Я не сошла с ума! — Её голос зазвенел. — Послушай меня! Это пациент Валерия Андреевича из реанимации, я видела вчера его карту. У него была нестабильная гемодинамика. А сейчас… Рома, смотри!
Она подошла к каталке, осторожно взяла руку умершего. Прижала пальцы к запястью.
— Пульс! Очень слабый, но он есть!
— Так, Анна, — патологоанатом тоже подошёл. — Не паникуй. Это может быть мышечный спазм, посмертное окоченение…
— Нет! — Аня стянула простыню. — Смотрите на грудную клетку! Видите? Дыхательные движения! Очень редкие, но есть!
Рома наконец подошёл к каталке. Присмотрелся. Побледнел:
— Не может быть…
Патологоанатом схватил стетоскоп, приложил к груди:
— Господи… Тоны сердца… Очень глухие, но…
Дальше всё произошло очень быстро.
— Рома! Срочно — на каталке — в реанимацию! Аня, помогай! — Патологоанатом сорвал простыню, начал проверять рефлексы. — Живой! Это каталепсия! Очень редкое состояние! Бегом наверх!
Они поехали по коридору, в лифт. Патологоанатом диктовал Ане:
— Приготовь адреналин, атропин! Смотри за дыханием! Если остановится — ИВЛ!
Аня делала всё автоматически. Страх исчез. Остался только медицинский протокол, чёткий алгоритм действий. Руки не дрожали. Голос звучал уверенно:
— Дыхание спонтанное, очень редкое. Пульс тридцать два. Зрачки сужены, на свет не реагируют.
— Хорошо, — патологоанатом проверил пульс ещё раз. — Какое счастье, что ты заметила… Если бы мы начали вскрытие…
Лифт открылся на третьем этаже. Они выскочили в коридор — и едва не врезались в Валерия Андреевича.
Тот мельком глянул на каталку — и сразу всё понял:
— Это же мой пациент! Что… Как…
— Потом объясним! — крикнул патологоанатом. — Где реанимационная?
— Сюда! — Валерий Андреевич побежал впереди. — Быстро!
***
В реанимационной развернулась лихорадочная работа. Валерий Андреевич подключал аппараты, выставлял параметры. Кричал медсёстрам:
— Лена! Капельницу с физраствором! Миша, катетер! Аня, помогай!
Аня даже не задумалась. Быстро переоделась в стерильную одежду и включилась в работу. Валерий Андреевич диктовал ей названия препаратов, дозировки — она ставила капельницы, следила за мониторами, фиксировала показатели.
Работали молча, чётко, профессионально.
Через десять минут лицо пациента начало розоветь. Ещё через пять дыхание стало ритмичным. На мониторе запрыгал ровный синусовый ритм.
Валерий Андреевич отступил на шаг, провёл рукой по лицу:
— Господи… Впервые в жизни… Каталепсия… Я даже не подумал проверить…
— Не вините себя, — тихо сказала Аня, продолжая следить за капельницей. — Это редчайшее состояние. Распознать его могут только те, кто специально изучал танатологию.
Валерий Андреевич посмотрел на неё:
— Откуда ты знаешь?
— Анатолий Владимирович Зайцев вёл у нас спецкурс в колледже. Рассказывал про такие случаи. Показывал истории болезней.
Патологоанатом, который всё это время стоял у стены, покачал головой:
— Я тридцать лет работаю. И первый раз вижу вживую. А эта девочка в первый день… — Он посмотрел на Аню. — Ты отличная медсестра. Нет, — он поправился, — ты будешь отличным врачом.
— Вы как Анатолий Владимирович, — улыбнулась Аня.
— А, старый курилка! — рассмеялся патологоанатом. — Жив ещё эта ходячая энциклопедия?
— Жив и здоров.
Валерий Андреевич подошёл ближе. Несколько секунд молчал. Потом тихо сказал:
— Извини. За вчера. Я… не должен был себя так вести. Ни с тобой, ни с кем. — Он помолчал. — И за перевод извини. Ты… ты правильно сделала, что ударила. Я сам виноват.
Аня не ожидала услышать это. Просто кивнула:
— Спасибо.
— Я бы хотел, чтобы ты вернулась в моё отделение, — продолжил Валерий Андреевич. — Если согласишься, конечно. После того, что я…
— Соглашусь, — сказала Аня. И впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.
***
Рома нашёл её вечером, когда она уже переодевалась в раздевалке.
— Эй, реаниматоша, — позвал он из-за двери. — Ты там?
— Я тут.
— Можно зайти?
— Я одета, заходи.
Рома вошёл, опёрся о дверной косяк:
— Слушай, ты сегодня… Это было нечто. Я до сих пор в шоке.
— Просто повезло заметить.
— Да нет, не просто. — Он помолчал. — Ты вообще в морг-то возвращаться будешь?
— Нет, — Аня застегнула сумку. — Валерий Андреевич сказал, возвращаюсь в реанимацию.
— Понятно. — Рома почесал затылок. — Жаль вообще-то. Я уже думал, нормальный напарник попался.
Аня засмеялась:
— Напарник, который в морге в первый день чуть в обморок не упал?
— Ну зато потом такого навыворачивала! — Рома улыбнулся. — Слушай, а давай как-нибудь созвонимся? Ну, не знаю, на чай сходим? Или на экскурсию в наш музей патологии — там препараты классные…
Аня перестала застёгивать сумку:
— Ты… серьёзно?
— А чего не серьёзно? — Рома удивился. — Ты нормальная. С тобой интересно. Я с тобой полдня проработал — обычно люди от меня после часа в морге шарахаются.
— Рома, — Аня медленно повернулась к нему. Убрала волосы с лица, открывая шрамы. — Ты видел, как я выгляжу?
Он посмотрел внимательно. Пожал плечами:
— Ну и что? У тебя шрамы. И что?
— Как «и что»? Я же…
— Страшная? Уродливая? — Рома усмехнулся. — Аня, я целый день на вскрытиях провожу. Я видел разложившиеся тела, обгоревшие, изувеченные. Я знаю, как на самом деле выглядит страшно. А у тебя просто шрамы. Ты живая, ты умная, ты классная. Остальное — ерунда.
Аня почувствовала, как к горлу подступает ком:
— Но все…
— Плевать на всех, — отмахнулся Рома. — Ну так что, созвонимся?
Аня не сразу ответила. Потом медленно кивнула:
— Хорошо. Давай.
Рома улыбнулся:
— Вот и отлично. Только, может, не в музей патологии? Ты, я смотрю, с мёртвыми не очень…
— Давай лучше в кино, — засмеялась Аня.
— Договорились.
Когда он ушёл, Аня ещё долго стояла и смотрела в зеркало. На своё лицо. На шрамы.
«Просто шрамы», — повторила она слова Ромы. И впервые за много лет подумала, что, может быть, это правда.
Эпилог
Прошёл год.
За этот год многое изменилось.
Аня закончила курсы повышения квалификации и стала старшей медсестрой в отделении интенсивной терапии. Валерий Андреевич после инцидента словно переродился — перестал приставать к сотрудницам, стал внимательнее, уважительнее. Говорили, что он даже сходил к психологу. Работать с ним стало можно.
Анатолий Владимирович не оставлял своих попыток уговорить Аню поступать на лечебный факультет. И постепенно она начала прислушиваться. Начала думать: «А почему, собственно, нет?»
Рома сделал предложение через полгода после знакомства. Это было неожиданно — они сидели в его машине возле Ани дома, и он вдруг сказал: «Давай поженимся». Без колец, без романтики. Просто так. Аня рассмеялась: «Ты серьёзно?» — «Очень», — ответил он. И она согласилась.
Родители наконец нашли хирурга, который согласился сделать реконструктивную операцию — целую серию операций, растянутую на два года. Аня согласилась. Не потому, что так хотела изменить внешность. А потому, что решила: пора избавиться от того, что держало её на привязи столько лет. Пора перестать прятаться.
Первая операция прошла успешно. Шрамы стали менее заметными. Нос — более ровным. Но главное изменение было не во внешности. Главное — Аня перестала стесняться. Перестала прятать лицо за волосами. Перестала избегать взглядов.
Потому что поняла простую вещь: её ценность не в том, как она выглядит. А в том, что она умеет делать. В том, кем она является.
Иногда вечером, возвращаясь домой после смены, Аня вспоминала тот страшный первый день в морге. Вспоминала, как стояла в секционной, дрожа от ужаса. Как заставляла себя идти вперёд. Как увидела то, что спасло человеку жизнь.
И улыбалась.
Потому что именно там, в самом пугающем месте, она нашла себя настоящую. Не ту, что прячется за маской. Не ту, что боится посмотреть людям в глаза. А ту, что способна преодолевать страхи. Ту, что может спасать жизни.
Ту, которой она всегда хотела быть.
Данное произведение является художественным вымыслом. Все события, персонажи, имена, места и обстоятельства являются плодом воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), событиями или местами являются случайными.
