20 декабря 1989, среда
Это случилось в среду.
Лена возвращалась с работы — как обычно, около семи вечера. Темно, холодно, улицы полупустые. Декабрь, все спешат домой.
Она вышла из метро на «Василеостровской», пошла к дому. Знакомый маршрут — через двор, мимо детской площадки, вдоль гаражей.
Во дворе — никого. Только фонарь горит у подъезда, жёлтое пятно на снегу.
Она не услышала шагов за спиной. Не успела обернуться.
Удар по голове. Темнота.
Павел ждал её дома. Чайник вскипел, остыл, вскипел снова. Смотрел на часы — семь, семь тридцать, восемь.
Позвонил на работу — никто не ответил. Поздно, все ушли.
В восемь тридцать вышел искать.
Двор пустой. Следы на снегу — много следов, не разобрать. У гаражей — ничего. У площадки — ничего.
Потом увидел.
Сумка. Лёнина сумка — коричневая, с длинным ремнём. Валяется у стены, раскрытая. Рядом — шапка.
Сердце остановилось.
— Лена! — закричал. — Лена!
Тишина. Только ветер, только скрип качелей.
Побежал к подъезду. Может, дома? Может, сумку выронила, побежала?
Дома — пусто. Всё как он оставил.
Вернулся во двор. Стоял, не зная что делать. Руки тряслись.
Телефон. Надо позвонить. Кому? Милиция? Михеев? Козлов?
Побежал к автомату на углу. Набрал Михеева.
— Алло?
— Саша, это Громов. Лена пропала.
— Что значит — пропала?
— Не пришла домой. Нашёл её сумку во дворе. Её нет.
Пауза.
— Шестаков, — сказал Михеев. — Сука. Он ударил.
— Что делать?
— Жди. Никуда не уходи. Я приеду.
Щелчок.
Павел повесил трубку. Руки не слушались — сигарету прикурил с третьей попытки.
Лена. Его Лена.
Он её погубил. Втянул в это — и погубил.
Михеев приехал через час. С ним — Козлов, мрачный, собранный.
— Рассказывай, — сказал Козлов. — Всё, с начала.
Павел рассказал. Про сумку, про шапку, про пустой двор.
— Свидетели? — спросил Козлов.
— Не знаю. Не спрашивал.
— Надо спросить. — Козлов повернулся к Михееву. — Обойди соседей. Может, кто-то видел.
Михеев кивнул, ушёл.
Козлов сел за стол. Достал блокнот.
— Думай. Кто мог?
— Шестаков.
— Сам — вряд ли. Он кабинетный. Но мог нанять.
— Ермаков?
— Возможно. — Козлов нахмурился. — Он говорил — не тронет, если будешь сотрудничать. Ты сотрудничал?
— Нет. Не звонил ему.
— Значит, мог. — Козлов записал что-то. — Ещё кто?
— Не знаю. Больше некому.
Молчание. Часы на стене тикали — громко, отчётливо.
Михеев вернулся через двадцать минут.
— Нашёл свидетеля. Бабка из второго подъезда. Видела машину — тёмную, большую. Стояла у гаражей около семи. Потом уехала.
— Номер?
— Не разглядела. Темно было.
— Чёрт. — Козлов потёр лицо. — Значит, её увезли. На машине.
— Куда?
— Куда угодно. — Козлов встал. — Надо искать. Быстро.
— Как?
— У меня есть связи. — Он посмотрел на Павла. — А тебе — звони Ермакову. Сейчас.
— Зачем?
— Затем, что если это он — можно договориться. Если не он — он может помочь найти.
— С чего ему помогать?
— С того, что ему нужна твоя мать. А ты — единственный, кто может её найти. — Козлов достал визитку. — Звони. Немедленно.
Ермаков ответил после третьего гудка.
— Слушаю.
— Это Громов. Мою девушку похитили.
Пауза.
— Когда?
— Сегодня вечером. Около семи.
— Где?
— Во дворе моего дома. На Васильевском.
— Это не я. — Голос ровный, спокойный. — Если ты это думаешь — не я.
— Тогда кто?
— Шестаков. Больше некому. — Ермаков помолчал. — Он знает, что статья готовится. Паникует. Хочет тебя остановить.
— Как её найти?
— У Шестакова есть дача. В Комарово. Может, там.
— Адрес?
— Найду. Перезвоню.
Щелчок.
Павел положил трубку. Посмотрел на Козлова.
— Говорит — не он. Думает — Шестаков. Дача в Комарово.
— Комарово… — Козлов кивнул. — Логично. Тихое место, зимой пусто.
— Едем?
— Погоди. Если Ермаков врёт — это ловушка.
— Плевать. Лена там.
— Может быть там. А может — нет. — Козлов поднял руку. — Успокойся. Думай головой, не сердцем.
— Я спокоен.
— Нет, ты не спокоен. И это нормально. — Козлов помолчал. — Ждём звонка Ермакова. Потом решаем.
Ждали. Минуты тянулись, как часы.
Телефон зазвонил в одиннадцать.
— Громов? Записывай. Комарово, Приморское шоссе, поворот на Репино, потом налево, через лес. Дом с зелёной крышей, за высоким забором. Не ошибёшься.
— Спасибо.
— Не благодари. — Голос Ермакова стал жёстче. — И Громов… если её там нет — не вини меня. Я даю то, что знаю.
— Понял.
— Удачи.
Отбой.
Павел повернулся к остальным.
— Есть адрес. Едем.
Ехали на машине Козлова — старом «жигулёнке», но крепком. Михеев за рулём, Козлов рядом, Павел сзади.
Ночь. Пустая дорога. Снег в свете фар.
— Оружие? — спросил Павел.
— Есть. — Козлов достал из-под сиденья пистолет. — Макаров. Старый, но рабочий.
— Я хочу.
— Нет. Ты не умеешь.
— Научусь.
— Не сейчас. — Козлов убрал пистолет. — Будешь делать, что скажу. Понял?
— Понял.
Выехали на Приморское шоссе. Темнота, лес по сторонам. Редкие фонари.
Поворот на Репино. Налево, через лес — как сказал Ермаков.
Дорога сузилась. Снег глубокий, колеса буксуют.
— Вон он, — Михеев показал вперёд. — Забор. Крыша зелёная.
Остановились метрах в ста от дома. Вышли тихо.
Дом — большой, двухэтажный. Забор высокий, глухой. Ворота железные. Окна тёмные — ни огонька.
— Тихо, — сказал Козлов. — Идём вокруг. Смотрим.
Обошли по периметру. Снег скрипит под ногами — громко, не скроешься.
Сзади дома — калитка. Маленькая, незаметная. Открыта.
— Ждут, — шепнул Козлов. — Или ловушка, или приглашение.
— Идём.
Вошли во двор. Тишина. Только ветер в соснах.
Дом тёмный, мёртвый. Но у заднего крыльца — следы. Свежие.
Козлов достал пистолет. Кивнул — за мной.
Поднялись на крыльцо. Дверь — приоткрыта.
Вошли.
Темнота. Запах пыли и чего-то ещё — сладковатого, неприятного.
Козлов включил фонарик. Луч скользнул по стенам — прихожая, вешалки, зеркало.
— Кто здесь? — крикнул он.
Тишина.
Пошли дальше. Коридор, комнаты. Всё заброшено — мебель под чехлами, пыль на полу.
И вдруг —
Звук. Глухой, откуда-то снизу. Стук? Голос?
— Подвал, — сказал Козлов. — Ищем вход.
Нашли — дверь под лестницей, закрытая на засов.
Павел рванул засов, распахнул дверь.
Лестница вниз. Темнота.
— Лена! — крикнул.
И услышал ответ. Слабый, приглушённый:
— Паша…
Бросился вниз. Козлов за ним, с фонарём.
Подвал — низкий, сырой. Стены кирпичные, пол земляной. В углу —
Лена.
Сидит на полу, руки связаны за спиной. Лицо бледное, на виске — кровь.
— Лена!
Упал на колени рядом, стал развязывать. Верёвка грубая, узлы тугие.
— Паша… — она смотрела на него. Глаза мутные, плохо фокусируются. — Ты пришёл…
— Пришёл. Всё хорошо. Сейчас выберемся.
Развязал. Она попыталась встать — ноги не держали. Подхватил, поднял на руки.
— Козлов, помоги!
Вместе вынесли её наверх. Положили на диван в гостиной.
— Лен, ты как? Что болит?
— Голова… — она подняла руку, потрогала висок. — Ударили чем-то. Потом ничего не помню.
— Кто? Видела кто?
— Двое. В масках. — Она закрыла глаза. — Не видела лиц.
Козлов осмотрел её — быстро, профессионально.
— Сотрясение, похоже. Надо в больницу.
— Поехали.
Понёс её к машине. Михеев уже завёл мотор.
Уложил на заднее сиденье, сел рядом. Она уткнулась ему в плечо.
— Прости, — сказала тихо. — Я не успела…
— Ты ни в чём не виновата.
— Я должна была быть осторожнее…
— Тихо. Молчи. Береги силы.
Машина рванула с места. Обратно в город, в больницу.
Павел держал Лену и думал.
Шестаков. Это был он. Его люди.
Он перешёл черту.
Теперь — война. Настоящая.
В больнице Лену забрали сразу. Сотрясение мозга, ушиб головы, обезвоживание. Ничего критичного, но нужен покой.
Павел сидел в коридоре. Ждал.
Козлов сел рядом.
— Что дальше?
— Убью его.
— Не глупи. — Козлов положил руку ему на плечо. — Убьёшь — сядешь. Ничего не изменишь.
— Тогда что?
— Статья. Михеев готов. Выходит через три дня.
— Три дня?
— Согласовали. Экстренный выпуск. — Козлов помолчал. — После этого — Шестакову конец. Прокуратура начнёт проверку, поднимут старые дела. Он не отвертится.
— А если отвертится?
— Не отвертится. Слишком много свидетелей, слишком много доказательств. — Козлов встал. — Иди к ней. Будь рядом. А остальное — мы сами.
Павел кивнул. Встал.
— Козлов.
— Да?
— Спасибо.
— Не за что, сынок. — Старый мент улыбнулся — впервые за этот вечер. — Мы ещё не закончили.
Ушёл.
Павел пошёл к Лене.
Три дня. Через три дня всё кончится.
Или начнётся по-настоящему.
