2 января 1990, вторник
Мать говорила долго. Голос ровный, тихий, как будто рассказывала не о себе — о ком-то другом.
— Началось всё с Олави. С финна.
Павел слушал, не перебивая.
— Мы познакомились в октябре шестьдесят первого. Он приехал с делегацией, я их сопровождала. Неделя — всего неделя. Но за эту неделю…
Она замолчала. Смотрела в окно, на серое небо.
— Я влюбилась. Глупо, безнадёжно. Я была замужем, ждала ребёнка — тебя. А он… он был свободный, красивый, говорил по-русски с таким смешным акцентом. И смотрел на меня так, будто я — единственная женщина в мире.
— Вы были вместе?
— Нет. — Она покачала головой. — Ни разу. Я не могла предать Андрея. Но мы много говорили. О жизни, о мечтах, о том, как всё могло бы быть иначе. Он хотел увезти меня — в Финляндию, в свободный мир. Я отказалась.
— Почему?
— Потому что любила твоего отца. По-настоящему. — Она повернулась к Павлу. — Олави был мечта. Сказка. А Андрей — реальность. Моя реальность.
— Тогда почему ты ушла?
— Потому что Шестаков.
Имя повисло в воздухе — тяжёлое, чёрное.
— Он узнал про Олави. Не знаю как — следил, наверное. Или кто-то донёс. Вызвал меня к себе в кабинет. Улыбался, как всегда — вежливо, по-отечески. И сказал: «Вера Сергеевна, у вас проблемы. Большие проблемы».
— Что он хотел?
— Сначала — меня. Как раньше. Он давно хотел — с первого дня, как я пришла на радио. Я отказывала, он ждал. А тут — козырь. Связь с иностранцем. В те годы этого хватало для лагеря.
— И ты согласилась?
— Нет. — Голос жёсткий. — Никогда. Я сказала — делай что хочешь, но я не буду твоей.
— И что он?
— Разозлился. Впервые я увидела его настоящего — без маски, без улыбок. Зверь. Чистый зверь. — Мать сжала руки. — Сказал: «Ты пожалеешь. Ты и все, кого ты любишь».
— Он угрожал отцу?
— И отцу, и тебе. — Она посмотрела на Павла. — Ты ещё не родился, но он уже угрожал. Говорил — ребёнок может и не выжить. Роды — опасное дело. Всякое бывает.
Павел похолодел.
— Он угрожал убить меня?
— Да. Если я не буду послушной. — Мать закрыла глаза. — Я испугалась. Впервые в жизни — по-настоящему испугалась. Не за себя — за тебя. За Андрея.
— И что ты сделала?
— Стала собирать компромат. На него. Тайно, по кусочкам. Имена людей, которых он уничтожил. Документы, фотографии. Думала — если будет что-то против него, смогу защититься.
— Ты собрала много.
— Достаточно. Чтобы его посадить — если бы кто-нибудь слушал. — Горькая усмешка. — Но кто бы слушал? Он — офицер КГБ. Я — никто. Радиодиктор. Беременная баба.
— А Ермаков? Он тебе помог.
Мать подняла голову.
— Ты знаешь про Ермакова?
— Знаю. Он сам мне сказал.
— Сам… — Она покачала головой. — Значит, он ещё жив. Удивительно.
— Расскажи про него.
Мать помолчала. Налила себе чаю, отпила.
— Ермаков был… другой. Не как Шестаков. Тоже из органов, тоже жёсткий, но — с принципами. Он ненавидел Шестакова. Считал его мразью, позором для системы.
— Почему?
— Шестаков переходил черту. Использовал служебное положение для личных целей. Ломал людей не ради государства — ради себя. Ермакову это не нравилось.
— И он решил тебе помочь?
— Не сразу. — Мать отставила чашку. — В феврале шестьдесят второго я пришла к нему. Сама. Рассказала всё — про Шестакова, про угрозы, про компромат. Думала — он арестует, посадит. Или хотя бы защитит.
— И что он?
— Сказал — не могу. Шестаков слишком высоко, слишком много связей. Открыто выступить против него — самоубийство. Но… — она замолчала.
— Но?
— Он предложил другой выход. Исчезнуть. Уехать так, чтобы никто не нашёл. Новые документы, новое имя, новая жизнь.
— И ты согласилась?
— Не сразу. У меня был ты. Андрей. Работа, друзья, вся жизнь. Как это бросить?
— Но бросила.
— Бросила. — Голос дрогнул. — Потому что в марте Шестаков сделал последний шаг.
— Какой?
Мать долго молчала. Потом заговорила — тихо, с трудом:
— Ты родился четырнадцатого марта. Здоровый, красивый. Я держала тебя на руках и думала — всё будет хорошо. Всё позади.
Она остановилась. Сглотнула.
— А ночью пришёл Шестаков. В роддом. В мою палату.
— Как он прошёл?
— Он — офицер КГБ. Для него нет закрытых дверей. — Она смотрела в пол. — Стоял над моей кроватью. Смотрел на тебя — ты спал в кроватке рядом. И сказал: «Красивый мальчик. Было бы жаль, если с ним что-нибудь случится».
Павел сжал кулаки.
— Сволочь.
— Да. Сволочь. — Мать подняла глаза. — Он сказал — у тебя есть выбор. Или ты уходишь от мужа и становишься моей. Или завтра твой сын умрёт. Несчастный случай. Бывает с младенцами.
— И ты ушла.
— Ушла. — Слёзы потекли по щекам. — Той же ночью. Позвонила Ермакову — он ждал. Он всё подготовил — одежду, документы, машину. Вывез меня из роддома, отвёз на вокзал. Посадил в поезд на юг.
— А записка? Которую ты оставила отцу?
— Шестаков заставил. — Голос сломался. — Сказал — напиши, что уходишь сама. Что обвиняешь мужа. Чтобы он не искал.
— Но почему — обвиняешь? За что?
— Ни за что. — Мать вытерла слёзы. — Шестаков придумал. Сказал — напиши, что он сделал что-то ужасное. Что ты его не прощаешь. Тогда он не будет искать. Будет думать, что ты его ненавидишь.
— И ты написала.
— Написала. Под дулом пистолета — не буквально, но почти. — Она смотрела на Павла. — Прости меня. Прости. Я знала, что это ложь. Что Андрей ни в чём не виноват. Но у меня не было выбора.
— А запись? — спросил Павел. — Голосовая. «Они убьют меня через пять минут… Это он…» Твой голос.
Мать побледнела.
— Ты её слышал?
— С неё всё началось. Нашёл в подвале радиостанции.
— Шестаков, — сказала она глухо. — Тоже он. В ту же ночь, в роддоме. Притащил магнитофон, сунул микрофон мне в лицо. Сказал — говори, что я диктую. Слово в слово.
— Зачем?
— Страховка. — Мать сжала руки. — Если я сбегу и потом всплыву — у него будет запись. «Доказательство», что меня убил муж. Андрея посадят, а Шестаков — чистый.
— Но ты не сбежала к мужу. Ты исчезла совсем.
— Да. Ермаков меня спрятал. А запись осталась у Шестакова. В архиве КГБ, в моём деле. — Она помолчала. — Не знаю, как она попала в подвал радиостанции. Может, Ермаков подбросил? Чтобы ты нашёл и начал искать?
Павел вспомнил разговор в машине. «Нужен был толчок. Я его дал».
— Ермаков, — сказал. — Он использовал меня. И запись — тоже его работа.
— Похоже на него. — Мать кивнула. — Он всегда играл в долгую.
Павел молчал. В горле стоял комок.
— А потом? — спросил наконец. — Почему не вернулась?
— Потому что боялась. — Мать встала, подошла к окну. — Первые годы — боялась, что Шестаков найдёт. Ермаков предупредил — никаких контактов с прошлым. Никаких писем, звонков, ничего. Если засветишься — он тебя достанет. И ребёнка.
— Но потом? Прошли годы…
— Прошли. — Она повернулась. — И я… привыкла. К этой жизни, к этому имени. Стала Марией Светловой. Библиотекарем из Джубги. Тихой одинокой женщиной, которая никому не мешает.
— А мы? Отец, я?
— Думала о вас. Каждый день. — Голос дрожал. — Но чем больше времени проходило — тем страшнее было возвращаться. Как объяснить? Как сказать — я бросила тебя, когда тебе был день от роду? Что ты подумаешь? Что ты скажешь?
— Я бы понял.
— Сейчас — да. А тогда? — Она покачала головой. — Ты был ребёнком. Подростком. Как бы ты это принял?
Павел молчал. Она была права. Он бы не понял. Не тогда.
— А в восемьдесят пятом? — спросил. — Ты приходила в консульство. Искала Олави.
— Да. — Мать села обратно в кресло. — Мне было пятьдесят. Одинокая, уставшая. Думала — может, уехать? В Финляндию, к нему? Начать заново?
— И что?
— Не решилась. Опять испугалась. — Горькая усмешка. — Вся моя жизнь — страх. Страх Шестакова, страх прошлого, страх будущего. Я устала бояться, но не могу перестать.
Молчание. Длинное, тяжёлое.
Лена сидела в углу, не шевелясь. Слушала.
— Мама, — сказал Павел тихо. — Шестаков уничтожен.
Она вздрогнула.
— Что?
— Статья вышла. В «Ленинградской правде». Про него, про всё, что он делал. Он отстранён от работы. Прокуратура ведёт расследование. Скоро его арестуют.
Мать смотрела на него. Не верила.
— Правда?
— Правда. — Павел достал из сумки газету — ту самую, с первой полосы. — Вот. Читай.
Она взяла газету. Руки дрожали. Читала долго — слово за словом, строчку за строчкой.
Потом опустила газету на колени.
— Двадцать семь лет, — сказала шёпотом. — Двадцать семь лет я пряталась от него. А теперь…
— Теперь он ничего не может. Ничего.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
Павел подошёл, обнял её. Маленькая, хрупкая, седая. Его мать.
— Всё кончилось, — сказал. — Ты свободна.
Она плакала — долго, тяжело. Двадцать семь лет слёз.
Лена подошла, села рядом. Положила руку матери на плечо.
Сидели втроём. Молчали.
За окном шёл дождь. Зимний, южный, тёплый.
Новая жизнь начиналась.
— Что теперь? — спросила мать, когда успокоилась.
— Теперь — домой, — сказал Павел. — В Ленинград. К отцу.
— Андрей… — Она побледнела. — Он жив?
— Жив.
— Он меня ненавидит?
— Нет. Он тебя любит. До сих пор. — Павел взял её руку. — Он ждёт.
Мать молчала. Смотрела на него — с надеждой, со страхом.
— Я не знаю, смогу ли… — начала.
— Сможешь. — Он сжал её руку. — Мы вместе. Все вместе.
Она кивнула. Медленно, неуверенно.
— Хорошо, — сказала. — Поедем.
Павел улыбнулся.
Впервые за двадцать семь лет — его семья была вместе.
Почти.
«Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения случайны»
