Глава 7. Правда
Дом стоял на отшибе — старая дача, заколоченные окна, покосившийся забор. Петрович, друг Сани, привёз их сюда под утро и уехал, не задавая вопросов.
— Здесь безопасно, — сказал Саня, отпирая дверь. — Дом на мою двоюродную сестру записан. Крюков не найдёт.
Внутри — пыль, запах сырости, старая мебель под чехлами. Марина села на продавленный диван, только сейчас почувствовав, как устала. Ноги гудели, в висках пульсировала боль.
Лёша забился в угол, обхватил рюкзак. Не выпускал его из рук с самого побега.
Саня прошёлся по комнатам, проверил окна, задёрнул шторы. Потом вернулся, сел на стул напротив Марины.
— Рассказывай, — сказала она. — Всё, что знаешь. Про Крюкова.
Саня помолчал. Потёр лицо ладонями.
— Андрей Валерьевич Крюков, — начал он. — Сорок семь лет. Майор полиции, следователь по особо важным делам. Раскрываемость — одна из лучших в управлении. Начальство его любит, коллеги уважают. Безупречная репутация.
— Снаружи, — сказала Марина.
— Снаружи — да. А внутри… — Саня вздохнул. — Пять лет назад у него всё рухнуло. Тёща — Нина Павловна Зуева — жила в старом доме на Ткацкой. «Хрущёвка» под снос, расселение. Седов скупил весь квартал, жильцам предложили копейки. Большинство согласились. Нина Павловна — нет.
— Почему?
— Принципиальная была. Из тех, кто помнит войну и не гнётся. Сказала — только через суд. Седов подал в суд. Документы оказались… — Саня усмехнулся горько, — идеальными. Поддельными, но идеальными. Судья вынес решение в пользу Седова. Нину Павловну выселили.
Марина молчала. Слушала.
— Ей было семьдесят три. Вся жизнь в этой квартире — сорок лет. Муж там умер, дочь выросла. И вот — на улицу. С двумя чемоданами.
— Что с ней стало?
— Сняла комнату в коммуналке. Через месяц — нашли в петле.
Тишина. За окном светало — серое, холодное утро.
— Крюков пытался что-то сделать?
— Пытался. Подавал жалобы, ходил к начальству. Даже рапорт о переводе написал — хотел уехать, начать заново. Отклонили. А потом…
— Что?
— Жена ушла. Ирина. Обвинила его — ты следователь, ты должен был защитить. Должен был найти способ. А ты… — Саня покачал головой. — Она уехала к родственникам в Калининград. Развод по почте. Больше не звонила.
Марина представила это. Потеря за потерей. Тёща, жена, дом, семья. Всё — из-за одного человека.
— И тогда он решил отомстить.
— Не сразу. Сначала — просто ненависть. Глухая, тяжёлая. Он следил за Седовым — я нашёл запросы в базах данных. Пробивал его адреса, машины, счета. Изучал график, привычки. Пять лет, Марина. Пять лет он готовился.
— А потом?
— А потом — подвернулся случай. Седов стал регулярно приезжать в «Меридиан». К любовнице. Всегда поздно, всегда один. Крюков знал расписание охраны, знал про сломанные камеры на служебном входе. Идеальная возможность.
Лёша пошевелился в углу.
— Он пришёл ко мне за неделю до… до этого, — сказал он тихо. — Сказал — нужно подменить записи. Не объяснил зачем. Просто — сделай, и забудь.
— И ты сделал.
— Он меня отмазал два года назад. Я попался на взломе — мелочёвка, но светил реальный срок. Он закрыл дело. Сказал — будешь должен.
Саня кивнул.
— Классика. Сначала — услуга. Потом — долг. Потом — ты в ловушке.
Марина смотрела на Лёшу. Мальчишка. Испуганный, запутавшийся мальчишка.
— Ты не знал, — сказала она. — Это не оправдание, но… ты не знал.
— Я должен был догадаться! — Лёша вскочил. — Подменить записи с камер в ночь, когда кого-то убили? Это же очевидно!
— Сядь, — сказал Саня. — Сейчас это не важно. Важно — что мы делаем дальше.
Он достал телефон. Открыл видео — то самое, с Крюковым.
— У нас есть записи. Оригинальные, неопровержимые. Крюков входит в кабинет Седова в двадцать три сорок семь. Выходит в двадцать три пятьдесят пять — со свёртком в руке. Дима появляется только в ноль тридцать.
— Этого достаточно?
— Для суда — да. Но сначала нужно, чтобы кто-то возбудил дело. Против действующего следователя. С его связями, его репутацией.
— Кто?
— Зорина. Елена Викторовна. Прокурор.
Марина вспомнила это имя. Саня упоминал его раньше.
— Она возьмётся?
— Если кто и возьмётся — только она. Принципиальная до фанатизма. Не любит ментов — слишком часто видела, как они врут. Если покажем ей записи…
— Где она?
— Областная прокуратура. Но просто так к ней не попасть. Нужен повод. Официальное заявление.
Марина встала. Подошла к окну, отодвинула штору. Смотрела на серый рассвет.
Костя. Она думала о Косте.
Крюков угрожал ему. Сказал — в колонии всякое бывает. Несчастные случаи, конфликты.
Если она пойдёт к прокурору — Крюков узнает. Ударит туда, где больнее всего.
— Саня.
— Да?
— Мой сын. Крюков угрожал ему. Если он узнает, что мы идём в прокуратуру…
Саня помолчал.
— Я могу позвонить, — сказал он. — Есть знакомый в системе исполнения наказаний. Попрошу присмотреть.
— Этого хватит?
— Не знаю. Но это лучше, чем ничего.
Марина закрыла глаза. Сердце колотилось.
Костя или Дима. Снова этот выбор.
Но нет. Не так. Если Крюков останется на свободе — он доберётся до них всех. До неё, до Лёши, до Кости. Единственный способ защитить сына — посадить Крюкова раньше, чем тот успеет ударить.
— Хорошо, — сказала она. — Звони своему знакомому. И договаривайся о встрече с Зориной.
Крюков сидел в кабинете, смотрел в окно. Город просыпался — машины, люди, обычное утро. А у него внутри — холодная пустота.
Они ушли. Воронов и уборщица. Ушли с записями.
Он опоздал на минуту. Одну чёртову минуту. Пока ломал дверь — они выскочили через балкон. Пока обыскивал квартиру — уехали.
Поджог ничего не дал. Компьютеры сгорели, но если у Воронова была копия в облаке…
Телефон зазвонил. Крюков глянул на экран — Петров, его информатор.
— Да.
— Андрей Валерьевич, есть новости. Беляев запрашивал информацию по вашему делу. Через свои каналы.
— Какую информацию?
— Про вашу тёщу. Нину Павловну Зуеву. Дело о выселении, обстоятельства смерти.
Крюков сжал телефон.
— Что ещё?
— Он связывался с кем-то из ФСИН. Просил присмотреть за заключённым. Тихонов Константин, ИК-6.
Сын уборщицы. Они страхуются.
— Спасибо, Петров. Держи меня в курсе.
Он положил трубку. Сидел неподвижно.
Беляев роет. Тихонова не отступила. Воронов — на свободе с записями.
Всё рушится.
Пять лет планирования. Пять лет ожидания. И вот — один выстрел, одна минута облегчения, когда Седов упал и перестал дышать. Всё было идеально. Подменённые записи, идеальный козёл отпущения, чистое дело.
А теперь…
Крюков встал. Подошёл к сейфу. Открыл.
Пистолет. Табельный, чистый. Никогда не использовал по-настоящему — только на стрельбище.
Он взял оружие. Взвесил в руке.
Ещё не поздно. Ещё можно всё исправить.
Найти Воронова. Найти записи. Уничтожить.
А потом — Беляев. Тихонова.
Или…
Или принять поражение. Сдаться. Рассказать всё.
Крюков усмехнулся. Нет. Не для того он ждал пять лет.
Седов заслужил смерть. Это была справедливость. Единственная справедливость, которую могла дать эта гнилая система.
И если придётся убить ещё — он убьёт.
Телефон снова зазвонил. Незнакомый номер.
— Да?
— Андрей Валерьевич Крюков? — женский голос, холодный, официальный. — Это секретарь прокурора Зориной. Елена Викторовна хочет вас видеть. Сегодня, в четырнадцать ноль-ноль.
Пауза.
— По какому вопросу?
— По делу об убийстве Седова. К ней поступило заявление.
Крюков закрыл глаза.
Поздно. Уже поздно.
— Буду, — сказал он.
Положил трубку.
Смотрел на пистолет в руке.
Дима лежал на нарах, смотрел в потолок. Пятый день. Или шестой — он уже сбился.
Допросов больше не было. Крюков не приходил. Тишина, ожидание, гудящая лампа над головой.
Что происходит снаружи? Марина, Саня — что с ними? Нашли ли они что-то? Или…
Дверь лязгнула.
— Громов. На выход.
Он встал. Руки за спину, как положено. Пошёл за конвойным.
Не в допросную. Другой коридор, другая дверь.
Комната для свиданий. Но там — не Саня.
Женщина. Лет сорок пять, высокая, худощавая. Строгий костюм, седина в тёмных волосах. Лицо жёсткое, без улыбки.
— Садитесь, — сказала она.
Дима сел.
— Меня зовут Зорина. Елена Викторовна. Я прокурор.
Он молчал. Ждал.
— Час назад я получила заявление и материалы по вашему делу. От капитана Беляева и гражданки Тихоновой.
Сердце ёкнуло. Марина. Саня. Они сделали это.
— Я изучила записи, — продолжала Зорина. — Оригинальные записи с камер наблюдения. Те, которые не вошли в материалы дела.
— И что на них?
— Вы знаете, что на них. — Она смотрела ему в глаза. — Следователь Крюков входит в кабинет жертвы за восемь минут до предполагаемого времени смерти. Выходит — с предметом, похожим на орудие убийства. Вы появляетесь только через сорок минут.
Дима молчал.
— У меня два вопроса, — сказала Зорина. — Первый: почему Крюков выбрал именно вас?
— Случайность. Я дежурил в ту ночь. Бывший ОМОН, проблемы в прошлом. Удобная мишень.
— Вы не знали его раньше?
— Нет.
Зорина кивнула.
— Второй вопрос. Гражданка Тихонова утверждает, что у неё есть фотография, доказывающая ваше алиби. Сделанная в двадцать три сорок семь — в момент, когда вы якобы находились у двери жертвы.
— Я не знал про фотографию. До сих пор не знаю, что на ней.
— На ней — комната охраны. Пустое кресло, из которого вы только что встали. И монитор с изображением пустого коридора пятого этажа.
Дима почувствовал, как что-то отпускает в груди. Впервые за пять дней — можно дышать.
— Зачем она меня фотографировала?
Зорина чуть подняла бровь.
— Это личный вопрос. Задайте его ей сами.
Она встала.
— Следователь Крюков вызван на беседу сегодня в четырнадцать ноль-ноль. По итогам будет принято решение о возбуждении дела и вашем освобождении. До этого — оставайтесь здесь.
— Сколько ждать?
— Несколько часов. Может, до вечера. — Она подошла к двери, остановилась. — Гражданка Тихонова просила передать.
— Что?
— «Держись». Просто — держись.
Дима смотрел, как она выходит. Дверь закрылась.
Он откинулся на спинку стула.
Марина. Она не отступила. Не сдалась. Не выбрала лёгкий путь.
Она сделала невозможное.
И теперь — оставалось только ждать.
