Дверь хлопнула. Ирина замерла посреди комнаты, глядя в пустоту коридора, где только что стояла её дочь. — Ну и беги! — крикнула она в никуда. — Беги к своему… артисту! Последнее слово она выплюнула с таким презрением, словно это было ругательство.
Я смотрю на спящую внучку — крошечные пальчики сжимаются в кулачок, ресницы подрагивают. Вике всего месяц, но я уже вижу в ней черты нашего рода: упрямый подбородок деда, мои глаза. А вот чьи глаза у меня самой?
Первое воспоминание Марины — бетономешалка. Ей четыре года, она сидит на куче песка и смотрит, как отец замешивает раствор. Серая жижа медленно булькает, крутится, засасывает. — Видишь? — отец присел рядом, пахнущий потом и цементом. — Это будет наш дом. Самый красивый в посёлке!
— Мама? — тоненький голосок Полины донёсся из комнаты. — Никита ушёл? Юля закрыла глаза. Вдох. Выдох. Ещё один вдох — глубокий, до боли в рёбрах. — Спи, солнышко. Никита скоро вернётся. Но сама в это не верила.
Ирина заметила это случайно — новенькие наушники в руках дочери. Белые, беспроводные, с тем особым матовым блеском, который бывает только у дорогих вещей. Саша сидела на диване, поджав ноги, и увлечённо смотрела что-то в телефоне. — Откуда?
Поезд мягко покачивался на стыках рельсов, убаюкивая пассажиров монотонным ритмом. В купе второго класса Андрей сидел у окна, погруженный в экран ноутбука. Цифровые лабиринты поглощали его внимание целиком, отгораживая от внешнего мира невидимой стеной сосредоточенности.
Свечи трепетали в полумраке квартиры, отбрасывая причудливые тени на стены. Ирина в который раз поправила их, выравнивая по центру стола, где уже ждали два бокала и свадебная фотография в серебряной рамке.
