Праздник закончился, гости разъехались, гора посуды в раковине. А она всё сидела и смотрела на эту дурацкую коробку с бантом. — Чего расселась? — Никита ввалился на кухню, рубашка наполовину расстёгнута. — Опять рожу скривила?
Субботнее утро началось с того, что пригорела каша. Анна схватила кастрюлю — и тут же отдёрнула руку. В дверь звонили. Настойчиво. — Дим! Открой кто-то! — крикнула она, засовывая обожжённый палец под холодную воду. Муж прошлёпал в прихожую, загремел замками. И замер. — Мам?
Мария сидела на кухне у сестры и медленно жевала котлету. Мясо казалось невероятно вкусным — первое за десять дней. Лариса заметила, как она ест — сосредоточенно, почти жадно. — Маш, ты чего так набросилась?
Светка опять чемоданы в машину пихает. Нина отдёрнула занавеску, чтоб получше разглядеть. — Лёш! — крикнула она, не оборачиваясь. — Иди глянь, твоя любимая соседка опять укатывает! Из комнаты донеслось покряхтывание, шарканье тапок. — Ну и что? Пусть катится. — Пусть катится, пусть катится…
Вернуться нельзя остаться Алиса смотрела в окно вагона метро, и в отражении видела не себя — а свою мать. Те же резкие черты, тот же упрямый подбородок. Только глаза другие. У матери — железные, холодные.
Марина стояла у окна нотариальной конторы и смотрела на мокрый апрельский асфальт. В руках у неё дрожал конверт с документами — бабушкино наследство. Двухкомнатная квартира в центре и вклад, на который можно было бы жить не работая года три.
Анна стояла у окна и смотрела, как мокрый снег прилипает к стеклу. За спиной гремели коробки — Николай собирал вещи. Она не оборачивалась. Знала: если посмотрит на него сейчас, то или заплачет, или скажет что-то непоправимое.
