– Алексей Викторович, мы же семья! – Алина прижимала к груди пятилетнюю Машеньку, словно щитом прикрываясь. – Неужели вы родной внучке откажете? Пожилой мужчина поправил очки и внимательно посмотрел на невестку.
— Мам, а папа опять не ночевал дома? — спросила девочка таким будничным тоном, будто интересовалась, что на завтрак. Елена резко села, натягивая одеяло до подбородка. — Почему ты так решила, солнышко? — Ну, его ботинки не стоят в прихожей. И ещё…
— Мариш, чаю налей! — донёсся из гостиной голос Бориса. Она вздрогнула. Не от неожиданности — к этому окрику она привыкла за пятнадцать лет. Вздрогнула от осознания: больше не хочет идти. Не хочет наливать, подавать, убирать, готовить, стирать…
Дарья стояла у окна нотариальной конторы и нервно теребила край пиджака. Внизу, на парковке, её муж Олег демонстративно курил, облокотившись на капот их старенькой «Приоры». Даже отсюда было видно, как он злится.
— Валь, ну ты же понимаешь, — говорил ещё вчера Игорь, теперь уже бывший муж, — нам с Ритой нужно пространство для новой жизни. Ты найдёшь себе квартиру, ты же у нас самостоятельная. Самостоятельная. Это после того, как она четырнадцать лет растила его
— Вера Сергеевна, присядьте, — начальница отдела опеки указала на стул напротив своего стола. — Мы понимаем вашу ситуацию, но дети росли вместе. Разлучать их… это травма для обоих. Вера сжала в руках ремешок сумки.
— Маша? Машенька, это я… мама. Мария замерла. Двадцать лет. Двадцать долгих лет она не слышала этот голос. Последний раз — когда ей было семнадцать, и мать уходила из дома со словами: «Я устала от вас всех. Мне нужна своя жизнь». — Галина Аркадьевна?
