– У вас дети есть? Вы так хорошо с ними… – молодая мамаша благодарно смотрела на медсестру, делавшую прививку её орущему карапузу. Марина Петровна застыла с ваткой в руке. Секунда, другая. Ватка дрогнула. Потом механически: – Нет. Был. Но больше нет. А как сказать – да, был, помер?
– Воронова? Вы Воронова? – женщина в кабинете завуча подняла голову от телефона. Елена кивнула, сжимая в руке мятую записку. На пороге замерла – за столом сидела незнакомка лет сорока, худая, в полинявшем пиджаке.
Будильник затрещал ровно в шесть утра. Николай Петрович, не открывая глаз, нашарил кнопку и выключил его. Пятнадцать лет одно и то же – подъём, зарядка у открытой форточки, овсянка, газета. Он сел на кровати, поморщился от хруста в коленях и встал.
— Баба Нина, а почему голуби не улетают на юг? — Лиза высыпала последние крошки из пакета, внимательно наблюдая за птицами. — А зачем им улетать, если дома хорошо? — Нина Васильевна поправила платок, прикрывая седые пряди.
— Макс, ты не видел папку с квитанциями? — Нина стояла посреди отцовской квартиры, растерянно оглядываясь. — Точно помню, что положила на комод. Тишина. Как всегда. — Ладно, сама найду, — пробормотала она, отодвигая очередную коробку.
Лена проснулась от грохота. На кухне что-то разбилось. Потом послышался голос мамы – тихий, но какой-то страшный: – Значит, завтра. И ты просто поставил меня перед фактом. Лена на цыпочках подкралась к двери.
– Мам, а почему ты всегда плачешь, когда бабушка Тоня приезжает? Марина вздрогнула. В руках дрожала старинная скатерть – льняная, с вышитыми синими птицами по краям. Бабушкино приданое. – Что ты, солнышко, это от радости!
