Ольга тяжело опустилась на табуретку и вытянула гудящие ноги.
В прихожей стояли четыре огромных пакета из супермаркета, доверху набитые продуктами, бытовой химией и лекарствами. Всё это предстояло тащить на пятый этаж без лифта, потому что Антонина Петровна признавала только доставку силами младших родственниц. Курьеры из магазинов её раздражали — топчут грязь, смотрят нагло, да и вообще, зачем платить чужим людям, когда есть своя родня.
Кира молча разбирала чеки, сверяя их со списком, написанным убористым, командирским почерком тётки.
— Мам, мы в этом месяце на её капризы потратили треть моей зарплаты, — сухо констатировала девушка. — И я сейчас даже не про деньги говорю. Я про твои выходные. Ты всю неделю на ногах в своей поликлинике, а в субботу бежишь к ней драить полы и варить холодец.
Ольга виновато отвела взгляд и принялась поправлять и без того идеально чистую скатерть.
— Кирюш, ну прекращай. Тётя Тоня старенькая, ей тяжело. Валерка, сам знаешь, какой… С него станется только прийти, поесть, да на диване перед телевизором полежать. Кто, если не мы? Родная кровь всё-таки. Бабушка перед смертью просила Тоню не бросать.
— Бабушка не знала, что Тоня превратит нас в бесплатный клининг и службу доставки, — Кира скомкала чеки и бросила их в мусорное ведро. — Ты в курсе последних новостей, кстати?
— Каких ещё новостей?
— Валера-то наш, сторож гаражный, женщину в дом привёл. Машей зовут. Я вчера Светку со второго этажа встретила, она мне все сплетни вывалила. Маша эта уже с животом, глубоко беременная. Плюс у неё свой пацан от первого брака есть, первоклассник. И живут они теперь у Валерки, в соседнем подъезде от тёти Тони.
Ольга всплеснула руками.
— Да ты что! Слава богу, образумился в пятьдесят лет. Жена появилась, ребёночек будет. Может, теперь Валера за ум возьмётся, матери помогать начнёт. Жена-то, поди, хозяйственная?
Кира криво усмехнулась.
— Ага, сейчас. Держи карман шире. Светка говорит, эта Маша баба хваткая. Она уже по двору хозяйкой ходит, приценивается. И, знаешь, что самое интересное? Говорят, Валерка у матери дарственную выпросил. На обе квартиры. И на ту, где сам живёт, и на ту четырехкомнатную, где тётя Тоня царствует.
Ольга замерла. Её руки, только что теребившие край скатерти, бессильно опустились на колени.
— Как… дарственную? Обе? Но Тоня же всегда говорила… Она же обещала, что ту, поменьше, Валерке оставит, а большую — нам. За то, что мы ухаживаем. Я же десять лет к ней хожу, как на работу. Ты с пятнадцати лет там окна моешь да шторы стираешь.
— Мам, сними розовые очки. Обещала — не значит женилась. Поехали. Надо отвезти ей эти баулы и всё выяснить. Если это правда — ноги моей там больше не будет.
***
Квартира Антонины Петровны встретила их идеальным порядком и гнетущей тишиной. Сама хозяйка восседала на диване в гостиной, опираясь на массивную трость. На столе перед ней стояла пустая чашка из-под чая с разводами заварки.
В кресле напротив развалился Валера. На нём были вытянутые на коленях треники и линялая футболка. Он методично жевал бутерброд с колбасой, кроша на ковёр, который Ольга вчера пылесосила целый час.
— Долго ходите, — вместо приветствия бросила Антонина Петровна. — Я просила творог обезжиренный принести к десяти утра. А сейчас сколько? Двенадцать доходит. И воду вы мне купили не ту. Я просила с синей крышкой, а вы с зелёной притащили.
Кира с грохотом опустила пакеты прямо на паркет в коридоре.
— Здравствуйте, тётя Тоня. Здравствуй, Валера.
Ольга суетливо начала разбирать сумки, бормоча извинения насчет того, что нужной воды в магазине не было. Кира подошла к двери в гостиную и прислонилась к косяку, скрестив руки на груди.
— Тётя Тоня, мы тут со Светланой из шестой квартиры пообщались. Она интересные вещи рассказывает.
Валера перестал жевать. Антонина Петровна недовольно поджала тонкие губы.
— Сплетницы бессовестные. Языки бы им поотрывать. Чего мелют?
— Говорят, Валера женился. И что вы обе квартиры на него переписали. Дарственной. Это правда?
Повисла тяжелая пауза. Было слышно, как на кухне Ольга перестала шуршать пакетами. Валера прочистил горло, отложил недоеденный бутерброд и уставился в окно.
— А хоть бы и правда! — вдруг резко подалась вперед старуха, стукнув тростью по полу. — Мои метры! Кому хочу, тому и отдаю! Валерка — родной сын, кровь моя! У него теперь семья, жена законная, ребеночек скоро будет. Им расширяться надо! Машенька уже бумаги собирает, чтобы Валеркину хату продать, да дом за городом взять, чтобы дитё на свежем воздухе росло. А вы что думали? Что я родного сына обделю ради племянников?
На кухне что-то звякнуло. Ольга медленно вошла в гостиную. Лицо у неё было серым.
— Тоня… Ты же говорила… Ты же клялась здоровьем, что за наш труд…
— Какой труд, Оля?! — взвизгнула Антонина Петровна. — Полы раз в неделю помыть да супу наварить? Тоже мне, перетрудилась! Ты мне обязана помогать, я старшая в роду!
Кира отлепилась от косяка. Шагнула к матери, мягко, но уверенно взяла её за локоть.
— Значит так, — голос Киры звучал ровно, без истерик, и от этого Валере стало явно не по себе. — Дарственная подписана. Хозяин теперь Валера. Поздравляю со вступлением в права собственности. А мы на этом наши благотворительные услуги заканчиваем.
— Это как это? — опешила Антонина Петровна.
— А вот так это. Мама, пошли.
— Э, стоп! — Валера подскочил с кресла. — Кир, ты чё начинаешь? Мать старая, ей помощь нужна! Машка моя в положении, ей тяжести таскать нельзя, и токсикоз у неё. У неё нервы! Кто матери готовить будет? Кто убираться будет?
— Ты, Валера, — Кира посмотрела ему прямо в глаза. — Ты теперь единственный и полноправный владелец. Бери швабру в зубы и вперёд. Или жену свою привлекай. Как метры чужие продавать — у неё токсикоза нет, а как полы за свекровью помыть — так сразу нервы?
— Да как ты смеешь! — заорала Антонина Петровна. — Вон из моего дома! Бессовестные! Жадные до чужого добра!
Кира вывела плачущую Ольгу в коридор, захлопнула за собой дверь так, что с потолка посыпалась побелка, и они спустились по лестнице.
***
Прошло три месяца.
Ольга поначалу рвалась позвонить тётке, плакала по вечерам на кухне, всё причитала, что «не по-людски как-то вышло». Кира стояла насмерть. Она заблокировала номера Антонины и Валеры на телефоне матери, запретила ей даже в ту сторону смотреть.
В один из холодных ноябрьских вечеров в дверь их квартиры требовательно позвонили.
Кира посмотрела в глазок. На лестничной клетке топтался Валера. Выглядел он паршиво: помятый, небритый, куртка застегнута криво.
Кира приоткрыла дверь, не снимая цепочки.
— Чего тебе?
— Пусти, разговор есть, — буркнул он, пытаясь заглянуть в прихожую. — Оля дома? Оль!
Из комнаты выглянула мать.
— Кир, пусти его, холодно же на площадке.
Валера ввалился в коридор, не разуваясь, прошел на кухню и грузно осел на табуретку.
— Девчонки, выручайте, — начал он без предисловий. — Кранты вообще.
— Что случилось? — Ольга тревожно сцепила руки.
— Машка моя родила. Пацан орет дурниной сутками. Старший её носится как слонопотам, из школы двойки таскает. Машка злая, как собака, на меня кидается. А мать… Мать совсем плохая стала. Ходить почти не может, суставы болят. Капризничает. То ей суп не такой, то чай холодный. Машка с ней сцепилась. Говорит, я в прислуги не нанималась.
Валера потер небритое лицо ладонями.
— Оль, сходи к ней, а? Приберись немного, приготовь на пару дней. Там дел-то часа на три. Я заплачу! Честно, вот с получки дам пару тысяч.
Ольга приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но Кира перебила её.
— Две тысячи? Ты серьезно, Валера? Ты стал владельцем двух квартир в центре города. Твоя жена сейчас оформляет продажу одной из них, чтобы купить коттедж. И ты предлагаешь моей маме, которой седьмой десяток идет, за копейки батрачить на вашу семью?
— Так а кто еще? — Валера искренне не понимал. — Это же бабские дела — полы мыть, кастрюли скрести. Я мужик, я работаю! У меня дежурства сутки через трое! Я устаю!
— Твои метры — твои проблемы, Валера. Нанимайте сиделку. Вызывайте клининг. Делайте, что хотите. Вы свой выбор сделали, когда тайком дарственную оформляли. А теперь иди отсюда.
— Оль! — Валера с мольбой посмотрел на тётку. — Скажи ей! Родня же!
Ольга долго смотрела на свои руки. Потом подняла глаза. Во взгляде не было ни вины, ни сомнений.
— Иди домой, Валера. Кира права. У матери есть ты и законная невестка. Справляйтесь сами.
Она встала и ушла в комнату. Валера чертыхнулся, ударил кулаком по столу и выскочил из квартиры, хлопнув дверью.
***
К зиме Ольга всё-таки не выдержала. Совесть грызла её изнутри.
— Кирюш, я просто зайду проведать, — уговаривала она дочь. — Ничего мыть не буду, клянусь. Просто посмотрю, жива ли она там. До зимы-то дожила.
Кира поехала с ней, зная, что мать не сможет отказать, если ей всучат в руки тряпку.
Дверь в четырехкомнатную квартиру открыла Маша. Это была дородная женщина с цепким, колючим взглядом. На бедре она удерживала хныкающего младенца.
— О, родственнички явились, — протянула она, не скрывая насмешки. — Не прошло и полгода. Чего надо?
— Мы к Антонине Петровне. Проведать, — сухо ответила Кира, отодвигая Машу плечом и проходя внутрь. Ольга юркнула следом.
То, что они увидели, заставило Ольгу тихо ахнуть.
Квартира, которая когда-то сияла чистотой, превратилась в захламленный притон. По паркету катались комья пыли вперемешку с шерстью и крошками. Везде валялись раскиданные детские вещи, пластиковые игрушки, какие-то бумажки. На подоконниках толстым слоем лежала серая грязь. Из кухни доносился шум телевизора. Там, прямо на обеденном столе, среди грязных кружек и липких пятен от пролитого чая, стояла батарея немытых детских бутылочек с густым желтым налетом на стенках.
Антонина Петровна сидела в своей комнате. Комната была заставлена коробками — Маша явно готовилась к переезду на дачу и складывала вещи свекрови как попало. Старуха выглядела ужасно. Осунувшаяся, с всклокоченными седыми волосами, в засаленном халате.
Увидев Ольгу и Киру, она не стала ругаться. Она просто отвернулась к стене.
— Тётя Тоня… — Ольга шагнула к ней, но Кира перехватила её руку.
В дверях появилась Маша. Она ласково покачивала ребенка.
— Вот, полюбуйтесь, — бархатным, почти елейным голосом начала Маша. — Сидит, надулась. Я разрываюсь тут с двумя детьми, Валерочка на сменах упахивается, а маме всё не так. Я ей говорю — мама, нам тесно! Детям бегать негде, тут всё коробками заставлено. Валерочке отдых нужен после суток, а мама телевизор на полную громкость включает.
Антонина Петровна сжалась в комок, не произнося ни слова.
Маша подошла ближе, поправила малышу шапочку и посмотрела прямо на Киру.
— Вы же понимаете, маме нужен уход. Профессиональный. Врачи, сиделки, режим питания. Мы с Валерочкой это обеспечить не можем при всем желании. Я мужу каждый день говорю: Валерочка, маме будет лучше в пансионате. Там ровесники, там медсестры. А мы тут ремонт сделаем, детскую нормальную обустроим.
До Киры дошло. Маша не была глупой скандалисткой. Она была стратегом. Она специально довела квартиру до такого состояния, специально создала невыносимые условия, чтобы старуха сама захотела сбежать в любое место, лишь бы подальше от этого дурдома.
— Вы её выживаете, — прямо сказала Кира.
Маша округлила глаза в фальшивом изумлении.
— Что вы! Мы желаем маме только добра! А если вам так жалко — забирайте к себе! Только учтите, квартиры теперь наши по закону. Никто вам за это метрами не заплатит.
Антонина Петровна вдруг медленно повернулась. Её лицо было серым, словно присыпанным пеплом.
— Я всё подписала, — прошелестела она. — Вчера. Бумаги в этот… пансионат. Завтра Валерка отвезет. Сил моих больше нет это терпеть. Лучше в казенный дом, чем так.
Ольга тихо заплакала, закрыв лицо руками. Кира смотрела на сломленную, уничтоженную собственным решением женщину и не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты.
Они ушли, не прощаясь. Маша заботливо закрыла за ними дверь на два оборота.
***
Полгода спустя Кира ехала по загородному шоссе. На заднем сиденье лежали упаковка диабетического печенья и несколько журналов со сканвордами.
Валера с Машей успешно продали малую квартиру, добавили накоплений и купили крепкий дом за городом. В четырехкомнатной квартире, где Тоня прожила сорок лет, они сделали дешевый косметический ремонт и пустили туда жильцов, снимая с них ежемесячную ренту. Сам Валера уволился из гаражей и теперь целыми днями занимался участком под строгим руководством жены.
Частный пансионат находился в сосновом бору. Здесь было чисто, светло и тихо. Персонал вежливо улыбался, старики чинно гуляли по дорожкам.
Кира нашла Антонину Петровну в беседке. Та сидела в кресле-каталке, укутанная в клетчатый плед. Она сильно сдала, высохла, превратилась в маленькую хрупкую птичку. Властности в ней не осталось ни капли.
— Здравствуйте, тётя Тоня. Мама привет передавала.
Старуха медленно перевела на неё взгляд. Долго всматривалась, словно пытаясь узнать.
— Кира… Приехала.
— Приехала. Вот, печенье привезла, как вы любите. Без сахара.
Антонина Петровна кивнула. Её узловатые пальцы нервно теребили край пледа.
— Валерка не приезжал? — тихо спросила она.
— Нет, тётя Тоня. Не приезжал. У них там на даче забор ставят, Маша сказала, им некогда.
Старуха отвернулась к деревьям. По её морщинистой щеке медленно сползла единственная слеза. Она не жаловалась, не проклинала судьбу и не ругала невестку. Она всё понимала. Понимала, что сама своими руками отдала всё, что имела, человеку, которому была абсолютно не нужна, и оттолкнула тех, кто годами был рядом.
Кира посидела с ней ещё немного, рассказывая о погоде, о маминой работе в поликлинике, о ценах на бензин. Антонина Петровна слушала молча, не перебивая.
Когда Кира поднялась, чтобы уйти, старуха вдруг протянула руку и слабо сжала её пальцы.
— Прости меня, Кира. Ольге скажи… дура я старая.
Кира ничего не ответила. Она аккуратно высвободила руку, поправила плед на плечах Антонины Петровны и пошла к машине, стараясь не оборачиваться. Воздух здесь был свежий, чистый, без примесей городской суеты. Жизнь продолжалась, расставляя всё на свои места с безжалостной, математической точностью.
