Субботнее утро началось с того, что пригорела каша. Анна схватила кастрюлю — и тут же отдёрнула руку. В дверь звонили. Настойчиво. — Дим! Открой кто-то! — крикнула она, засовывая обожжённый палец под холодную воду. Муж прошлёпал в прихожую, загремел замками. И замер. — Мам?
Мария сидела на кухне у сестры и медленно жевала котлету. Мясо казалось невероятно вкусным — первое за десять дней. Лариса заметила, как она ест — сосредоточенно, почти жадно. — Маш, ты чего так набросилась?
Марина стояла у окна нотариальной конторы и смотрела на мокрый апрельский асфальт. В руках у неё дрожал конверт с документами — бабушкино наследство. Двухкомнатная квартира в центре и вклад, на который можно было бы жить не работая года три.
Анна стояла у окна и смотрела, как мокрый снег прилипает к стеклу. За спиной гремели коробки — Николай собирал вещи. Она не оборачивалась. Знала: если посмотрит на него сейчас, то или заплачет, или скажет что-то непоправимое.
Утреннее солнце скользило по стеклу, бросая на пол геометрические тени. Марина наблюдала за мужем через окно — его движения отличались той выверенной точностью, которая одновременно успокаивала и тревожила.
Дорога петляла между березовыми рощами, то ныряя в овраги, то взбираясь на пригорки, с которых открывался вид на бескрайние поля. Алексей вел машину молча, изредка поглядывая на жену. Марина сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела в окно, но он знал — она ничего не видит.
Опять эта боль в спине. Встаю с кровати — и хоть вой. Поясница как деревянная, не согнуться, не разогнуться толком. А надо же — внучку в садик вести. — Баб Клав, ты долго ещё? — Алёнка уже в прихожей топчется, сапожки натянула. — Иду, касатка, иду…
