Глава 2
Начала рассказа — здесь…
Полиция приезжала каждый день.
Сначала пришёл тот же молодой участковый с блокнотом, потом его сменил кто-то постарше, а затем появился следователь из отдела по розыску пропавших без вести. Они задавали одни и те же вопросы, показывали фотографии каких-то женщин, листали базы данных на планшете — и уезжали ни с чем.
Женщина без имени не значилась ни в одной базе данных. Отпечатки пальцев — чистые, нигде не оставляла. В розыске не числится. Заявлений о пропаже, подходящих под описание, — ноль.
— Как в воду канула, — сказал следователь Антону на четвёртый день. — Точнее, наоборот — как из воды вынырнула. Как будто до аварии её вообще не существовало.
Антон промолчал. Он стоял у поста медсестры и смотрел, как следователь убирает бумаги в портфель.
— А вы что думаете, доктор? С медицинской точки зрения?
— Амнезия бывает разной, — Антон говорил ровным, профессиональным тоном. — При черепно-мозговых травмах — часто. Иногда память возвращается за несколько дней, иногда — за месяцы. А иногда — никогда.
— А у неё что?
— Томограмма показала ушиб мозга средней степени тяжести. Отёк спал, гематомы рассасываются. Физически восстанавливается хорошо. А вот с памятью… — он помедлил. — Время покажет.
Следователь кивнул и ушёл. Антон постоял ещё минуту, глядя ему вслед, затем развернулся и направился в палату.
Он говорил себе, что это обычный врачебный контроль. Что он так поступает со всеми сложными пациентами. Что ничего особенного.
И почти верил.
***
Она сидела у окна.
Точнее, стояла, держась здоровой рукой за спинку стула. Нарушая правила, без разрешения, едва держась на ногах после недели, проведённой в постели. Халат — казенный, застиранный до серости — висел на похудевших плечах.
— Вам нельзя вставать, — сказал Антон от двери.
Она не вздрогнула. Даже не обернулась.
— Я знаю.
Голос уже не такой хриплый — отошла, напоили чаем с мёдом, Лидия Марковна расстаралась. Но что-то в этом голосе царапало, как заусенец. Какая-то тщательно скрываемая трещина.
Антон подошёл ближе. За окном — больничный двор, голые деревья, скамейка с облупившейся краской. Пасмурно, вот-вот пойдёт снег.
— Что вы там высматриваете?
Молчание. Потом:
— Не знаю. Думала, может, увижу что-нибудь знакомое. Дерево, дом, машину. Хоть что-нибудь.
— И как?
— Никак. — Она наконец повернула голову. Синяки пожелтели, отёк почти сошёл, и теперь Антон мог разглядеть её лицо. Оля была права — она красивая. Не яркой, кричащей красотой, а тихой, усталой. Лицо человека, который давно разучился улыбаться. — Всё чужое. И я сама себе чужая.
Антон взял её под локоть — осторожно, как хрупкую вещь, — и подвёл к кровати.
— Садитесь. Измерим давление.
Она послушалась. Пока он надевал манжету тонометра, она молчала. Она смотрела на его руки — внимательно, изучающе, словно пыталась прочесть по ним что-то важное.
— Вы хирург, — вдруг сказала она.
— Да.
— Это вы меня оперировали?
— Да.
— Значит, вы спасли мне жизнь.
Антон покачал головой:
— Я просто делал свою работу.
— Работу, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — У меня ведь тоже была работа. Наверное. Все работают. А я не помню, кем была. Может, врачом. Или учительницей. Или… — она запнулась. — Или никем.
Тонометр пискнул. Сто двадцать на восемьдесят — нормально.
— Давление в порядке, — Антон снял манжету. — Но вставать пока не надо. Голова кружится?
— Немного.
— Вот поэтому.
Она откинулась на подушку и прикрыла глаза. Длинные тёмные ресницы отбрасывали тень на скулы.
— Следователь сказал, что меня нигде нет. Ни в каких базах. Как будто я — никто.
— Базы не всех ловят. Вы могли бы жить в маленьком городке, не оформляя документы…
— Или сознательно скрываться, — перебила она. Глаза открылись — серые, прозрачные, колючие. — Вы ведь так подумали? Что я от кого-то бегу?
Антон не стал врать.
— Подумал.
— А что, если так? — Она смотрела прямо, не отводя взгляда. — Что, если я преступница? Убийца? Мошенница? Вы ведь не знаете.
— Не знаю, — согласился он. — Но вряд ли.
— Почему?
Антон помедлил. Подбирал слова.
— Преступники не убегают ночью по трассе в минус пять без куртки и документов. Преступники прячутся в комфортных условиях. А вы… — Он замолчал.
— Я — что?
— Вы бежали так, словно за вами гнался кто-то пострашнее полиции.
Тишина.
Женщина отвернулась к стене.
— Может, и гнался, — глухо сказала она. — Только я не помню — кто.
— Как же мы её назовём? — спросила Лидия Марковна на следующий день. — «Эй, ты» — неудобно. Безымянная — как в морге, прости господи. Пациентка номер такой-то — совсем казенно.
Они стояли у сестринского поста — Антон, Лидия Марковна и Костя, забежавший между операциями.
— Пусть сама выберет, — предложил Костя. — Временное имя, пока память не вернётся. Как позывной.
Антон хмыкнул:
— Ты ещё номер на руке ей выбей.
— Грубо, Громов. Я, между прочим, психологию изучал. Имя — это идентичность. Если у человека отняли имя, нужно дать ему хоть что-то, за что он мог бы держаться.
Лидия Марковна посмотрела на Костю с неожиданным уважением:
— А ты, Беляев, умнее, чем кажешься.
— Я вообще умный, просто маскируюсь.
Антон отставил чашку.
— Ладно. Пойду спрошу.
Он снова нашёл её у окна — на этот раз она сидела на стуле, как и положено. На коленях у неё лежал альбом с репродукциями, который кто-то из медсестёр принёс ей, чтобы развлечь.
— Есть идея, — сказал Антон без предисловий. — Выбрать временное имя. Чтобы к вам можно было обращаться по-человечески. Пока не вернётся память.
Она подняла глаза от альбома.
— Вы хотите, чтобы я сама придумала себе имя?
— Почему бы и нет? Какое вам нравится?
Женщина задумалась. Тонкие, нервные пальцы здоровой руки перевернули страницу. На развороте — статуя, мраморная, белоснежная. Крылатая фигура на носу корабля.
— Ника, — вдруг сказала она.
— Что?
— Богиня победы. Ника Самофракийская. — Она коснулась страницы. — У неё нет головы. Нет рук. Но она всё равно летит. Всё равно побеждает.
Антон посмотрел на репродукцию, потом на женщину. На её загипсованную руку, на лицо в синяках, на упрямую складку губ.
— Ника, — повторил он. — Хорошо. Пусть будет Ника.
И она впервые улыбнулась — едва заметно, уголком рта.
Но Антон заметил.
***
Вечером позвонила мать.
— Антоша, ты ужинал?
Он сидел в ординаторской и разбирал бумаги. За окном рано стемнело — ноябрь, в пять уже ночь.
— Да, мам.
— Что ел?
— Суп. В столовой.
— Столовский суп — это не еда. Заезжай завтра, я котлет нажарила.
Антон вздохнул. Этот разговор — как заезженная пластинка: каждый вечер одни и те же слова.
— Мам, я на работе. Занят.
— Ты всегда занят. Три года — занят. — Голос матери дрогнул. — Антош, так нельзя. Ты ещё молод, тебе жить надо. Света бы не хотела…
— Мам.
— Что — мам? Правду говорю. Ты в свои тридцать восемь выглядишь на пятьдесят. Весь серый, худой. Между прочим, есть хорошие девушки. У Валентины Николаевны племянница…
— Мам, хватит. Пожалуйста.
Молчание в трубке. Потом — вздох.
— Ладно. Ладно, не буду. Насчет котлет — серьезно. Заезжай.
— Заеду, — пообещал Антон, зная, что заедет. Не ради котлет — ради того, чтобы мать не сидела одна в пустой квартире, глядя на фотографии внука, которого больше нет.
Положил трубку. Откинулся на спинку кресла.
Мать права — он выглядит на пятьдесят. Чувствует себя на сто. Три года как один длинный серый день, без просветов, без радости, без… без ничего.
А сегодня — улыбнулся. Когда Ника — теперь уже Ника — произнесла своё новое имя. Улыбнулся впервые за чёрт знает сколько времени.
И сам испугался.
На девятый день Нику перевели из реанимации в обычную палату. Двухместную, но соседняя койка пустовала — повезло.
Антон заходил дважды в день, утром и вечером. Говорил себе: контроль, наблюдение, профессиональный долг. Лидия Марковна смотрела исподлобья, но молчала. Костя — не молчал.
— Громов, ты влип, — заявил он в курилке (Антон не курил, просто стоял рядом и дышал холодным воздухом). — По уши вляпался.
— Не говори ерунды.
— Что за ерунда? Ты смотришь на неё как… — Костя затянулся и выпустил дым. — Как на человека. Впервые за три года. На всех остальных — как на мебель, а на неё — как на человека.
— Она моя пациентка.
— Ну да. Конечно. — Костя усмехнулся. — Слушай, я не против. Она симпатичная, а ты — свободный мужчина. Вдовец, не разведённый, никому ничего не должен. Почему бы и не…
— Костя.
— Что?
Антон повернулся к нему. В свете тусклого фонаря его лицо казалось высеченным из камня — суровое, замкнутое.
— Она пациентка. Без памяти. Без документов. Без прошлого. Она не знает, кто она такая. Может, у неё есть муж, дети, семья. Может, кто-то сейчас сходит с ума от беспокойства. А ты — «почему бы и нет».
Костя затушил сигарету.
— Ладно, ладно. Молчу. Но ты подумай — когда ты узнаешь, кто она на самом деле, может быть уже поздно.
— Поздно для чего?
— Для всего.
Антон не ответил. Развернулся и ушёл в больницу.
***
В ту ночь он снова не спал.
Лежал в пустой квартире, смотрел в потолок. Рядом — пустая половина кровати, нетронутая подушка. На тумбочке — фотография: Света и Мишка на море, за два года до… до всего. Света смеётся, Мишка корчит рожицу.
Антон давно перестал разговаривать с фотографией. Первый год — разговаривал, извинялся, объяснял. Потом понял: мёртвые не слышат. Мёртвым всё равно.
Живым — нет.
Он думал о Нике. О её сжатых пальцах, сером взгляде, словах «может, за мной и правда кто-то гнался». О том, как она выбрала себе имя богини победы — безголовой, безрукой, но всё равно летящей.
Кто ты, Ника?
От кого бежала?
И что будет, когда ты вспомнишь?
***
На десятый день случилось нечто странное.
Антон пришёл на утренний обход и увидел Нику в углу палаты — бледную, дрожащую, вжавшуюся в стену.
— Что случилось?
Она не ответила. Глаза — огромные, почти чёрные от расширенных зрачков — смотрели мимо него, в пустоту.
— Ника!
Вздрогнула. Сфокусировалась. Узнала.
— Доктор, — выдохнула она. — Доктор, я…
— Что? Что случилось?
Она сглотнула. Руки тряслись — обе, здоровая и загипсованная.
— Запах, — прошептала она. — Кто-то прошёл по коридору, и я почувствовала запах… кажется, одеколона или… не знаю. И мне стало страшно. Так страшно, что я не могла дышать. Не помню почему, но знаю — этот запах… он означает что-то плохое. Очень плохое.
Антон подошёл ближе. Осторожно взял её за плечи — холодные, костлявые под тонкой тканью больничной рубашки.
— Вы вспомнили что-то конкретное?
— Нет. Только… — она зажмурилась. — Только страх. И голос. Мужской. Он говорил: «Ты никуда не денешься». И смеялся.
Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Чей это голос?
Ника открыла глаза. В них плескался ужас — настоящий, первобытный, не наигранный.
— Не знаю, — прошептала она. — Не помню лица. Но знаю, что он искал меня. И если найдёт…
Она не договорила.
Не понадобилось.
Антон и так всё понял.
Кто бы ни гнался за ней той ночью — он всё ещё где-то рядом.
И рано или поздно — найдёт.
