Глава 3
Начала рассказа — здесь…
Зинаида Павловна Громова привыкла узнавать всё первой.
Тридцать лет работы в школе — сначала учителем математики, потом завучем — научили её одной простой истине: кто владеет информацией, тот владеет ситуацией. Поэтому, когда старая подруга Лидия Марковна обронила в телефонном разговоре, что «Антоша зачастил к какой-то пациентке, странной, без памяти», Зинаида Павловна немедленно собралась в больницу.
Котлеты — отличный предлог. Кто откажется от домашних котлет?
— Мам, ну зачем? — Антон перехватил её ещё в коридоре и забрал контейнер. — Я же говорил — заеду вечером.
— Вечером они остынут. И вообще, я соскучилась. Что, уже нельзя навестить сына на работе?
Антон вздохнул. Спорить с матерью — дело гиблое, он усвоил это ещё в детстве.
— Ладно. Пойдём в ординаторскую, я поставлю чайник.
— Подожди-ка, — Зинаида Павловна цепко оглядела коридор. — Лида говорила, у тебя тут интересная пациентка. Без памяти?
— Мам…
— Что — мам? Просто спросила.
Антон потёр переносицу. Этот жест Зинаида Павловна помнила с пятилетнего возраста — так он делал, когда не хотел отвечать, но понимал, что придётся.
— Да, есть. Поступила две недели назад, ДТП. Амнезия. Полиция не может установить личность.
— И ты ходишь к ней каждый день.
— Она моя пациентка.
— Антоша, — Зинаида Павловна положила руку ему на локоть. — Я тебя родила. Вырастила. Не рассказывай мне сказки.
Он молчал. Смотрел куда-то поверх её головы.
— Познакомь, — сказала она.
— Что?
— Познакомь меня с ней. Любопытно.
— Мам, это больница, а не цирк. У неё травма, она человек…
— Вот именно — человек. Одинокий, напуганный, ничего не помнящий. Может, ей будет приятно поговорить с кем-то, кроме врачей и полиции.
Антон смотрел на мать — невысокую, сухонькую, с седыми волосами, собранными в пучок, и проницательными глазами за стёклами очков. Она никогда не отступала. Вообще никогда. Это одновременно раздражало и вызывало невольное уважение.
— Ладно, — сдался он. — Только ненадолго. И без допросов.
— Я? Допросы? — Зинаида Павловна картинно оскорбилась. — За кого ты меня принимаешь?
***
Ника сидела на кровати и листала какой-то старый журнал. Услышав шаги, она подняла голову и заметно напряглась при виде незнакомой женщины.
— Это моя мама, — быстро сказал Антон. — Зинаида Павловна. Она… в гости пришла.
— К тебе или ко мне? — спросила Ника. Голос ровный, но пальцы чуть крепче сжали журнал.
Зинаида Павловна не стала дожидаться ответа сына. Прошла вперёд, села на стул у кровати, посмотрела на Нику — внимательно, без улыбки.
— К тебе, милая. Антон рассказывал. Не переживай, я не кусаюсь.
Ника моргнула. А потом — неожиданно — немного расслабилась.
— Приятно познакомиться. Я… меня зовут Ника. Это не настоящее имя, я сама его выбрала, потому что настоящее…
— Знаю, — мягко перебила Зинаида Павловна. — Красивое. Богиня победы, да?
— Да.
— Значит, победите. — Она кивнула, словно поставила точку. — Чаю хотите?
— Я… что?
А Зинаида Павловна уже доставала из сумки термос, пластиковые стаканчики и пакет с печеньем.
— Чаю. С чабрецом, сама собирала. Больничный — это какая-то бурда, я помню, как навещала Антошу после аппендицита, он наотрез отказывался пить этот чай. Правда, ему тогда было двенадцать…
— Мам, — Антон закатил глаза.
— А что? Было же. — Она налила чай и протянула стаканчик Нике. — Держи. Горячий, осторожно.
Ника взяла. Посмотрела на янтарную жидкость, на пар над стаканчиком. Поднесла к лицу, вдохнула.
И замерла.
— Чабрец, — прошептала она. — Я знаю этот запах. Бабушка… у бабушки был такой чай. Она жила где-то… где росла трава. Много травы. И небо большое. И козы. Кажется, козы.
Зинаида Павловна и Антон переглянулись.
— Вы вспомнили? — осторожно спросил он.
Ника нахмурилась и сжала виски ладонями.
— Нет. Не лицо. Не место. Только… ощущение. Тепло. Безопасность. Давно. Очень давно.
Она подняла глаза — влажные, растерянные.
— Это ведь хорошо? Что я хоть что-то вспомнила?
Зинаида Павловна накрыла её руку своей — сухой, тёплой, в старческих пятнышках.
— Хорошо, милая. Очень хорошо.
После ухода матери Антон долго стоял в коридоре. Смотрел в окно на больничный двор — серый, мокрый, в первой ноябрьской каше из снега и грязи.
Бабушка. Козы. Трава и большое небо.
Деревня. Ника из деревни. Или бывала там в детстве. Зацепка. Маленькая, но хоть что-то.
Он достал телефон и набрал следователя.
— Тарасов.
— Это Громов, из больницы. Что касается пациентки без памяти.
— Слушаю. Есть что-то?
— Она кое-что вспомнила. Бабушку в деревне. Травы, коз, бескрайнее небо. Может, это поможет сузить круг поиска?
Пауза.
— Доктор, — голос Тарасова звучал устало, — вы представляете, сколько в России таких деревень? С бабушками, козами и травой?
— Представляю.
— Но спасибо. Запишу. Вдруг пригодится.
Антон отключился, убрал телефон. Он понимал, что следователь прав — это не зацепка, а обрывок. Но на душе почему-то стало легче.
Она вспомнила что-то хорошее. Значит, в её прошлом было не только то, от чего она бежала.
***
К концу второй недели Ника начала ходить.
Сначала по палате, держась за стену. Потом по коридору, опираясь на руку медсестры. К шестнадцатому дню — самостоятельно, медленно, но уже уверенно.
Антон наблюдал за её успехами с профессиональным удовлетворением. И ещё с чем-то, чему он не хотел давать названия.
— Рука срастается нормально, — говорил он на осмотре, разглядывая снимки. — Через неделю снимем гипс, начнём разрабатывать. Как голова?
— Иногда болит. Не сильно.
— Вспышки?
Ника помедлила.
— Да. Но урывками. Вчера увидела по телевизору рекламу машины — и вдруг поняла, что умею водить. Руки сами вспомнили, как держать руль.
— Это хороший знак. Процедурная память восстанавливается быстрее эпизодической.
— Эпизодическая — это конкретные события?
— Да. Кто вы, где жили, чем занимались. С ней сложнее.
Ника кивнула. Посмотрела на свои руки — загипсованную левую и здоровую правую.
— Доктор… Антон Дмитриевич… Можно спросить?
— Спрашивайте.
— Почему вы мне помогаете? — Она подняла взгляд. — Не как врач — это понятно. А так. Заходите каждый день. Разговариваете. Маму привели.
Антон молчал. Что тут скажешь? Он и сам не знал.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Честно говоря, не знаю.
Ника слегка наклонила голову набок — он уже запомнил этот её жест, она так делала, когда о чём-то задумывалась.
— Может быть, потому что у вас тоже чего-то нет? — тихо сказала она. — У меня нет прошлого. А у вас… чего-то нет в настоящем. Я вижу.
Антон сглотнул.
— С чего вы взяли?
— По глазам. — Она не отвела взгляда. — Вы смотрите на меня так, будто понимаете. Будто знаете, каково это — когда внутри пусто.
Тишина.
За окном каркнула ворона.
— Три года назад, — сказал Антон и сам удивился, что произносит это вслух, — я потерял жену и сына. Авария. Пьяный водитель.
Ника не охнула, не запричитала, не стала сыпать соболезнованиями. Просто смотрела — серьёзно, внимательно. Без жалости.
— Поэтому, — закончил он. — Наверное, поэтому.
Она протянула руку — здоровую, правую — и коснулась его ладони. Легко, почти невесомо.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что рассказали.
Антон накрыл её пальцы своими. На секунду. На две. Потом отпустил.
— Вам нужно отдыхать.
— Да, — она откинулась на подушку. — Антон Дмитриевич?
— Что?
— Мне некуда идти. Когда выпишут. Это, наверное, глупо звучит, но… я боюсь. Не помню чего, но знаю — там, снаружи, опасно.
Он стоял в дверях. Смотрел на неё — маленькую, хрупкую, потерянную.
— Разберёмся, — сказал он. — Не бойтесь. Что-нибудь придумаем.
И вышел, пока не сказал чего-нибудь, о чём потом пожалеет.
***
В тот вечер Антон впервые за три года открыл дверь в комнату сына.
Стоял на пороге, не решаясь войти. Внутри всё как прежде: кровать с покрывалом в машинках, стол с недособранным конструктором «Лего», полка с книжками. На стене — плакат с динозаврами. На полу — пыль. Густая, трёхлетняя.
Света хотела второго. Они как раз начали пробовать — за месяц до аварии. Не успели.
Антон переступил порог. Сел на кровать. Пружины знакомо скрипнули, как и тысячу раз до этого, когда он читал Мишке на ночь.
— Привет, — сказал он в пустоту. — Давно не заходил. Прости.
Молчание.
— Тут одна женщина… — он запнулся и невесело усмехнулся. — Ты бы не понял. Тебе было семь. Но она… не знаю. Она как-то… — он помолчал, подбирая слова. — Она меня видит. Понимаешь? Не доктора Громова, не вдовца, не того, кто справляется. А просто меня. Такого, какой я есть. Пустого.
Динозавры на плакате смотрели равнодушно.
— Я вас не предаю, — твёрдо сказал Антон. — Я никого не предаю. Просто… устал быть мёртвым.
Он просидел ещё с полчаса. Потом встал, выключил свет, закрыл дверь.
Но не на ключ.
Впервые за три года — не на ключ.
***
На восемнадцатый день пришёл запрос из полиции.
Тарасов явился сам — хмурый, серьёзный, с папкой под мышкой.
— Доктор, надо поговорить.
Сели в ординаторской. Костя, почувствовав серьёзность момента, испарился.
— Слушаю.
Тарасов открыл папку. Достал фотографию — женщина, тёмные волосы, красивая. Студийный снимок, профессиональный.
— Вероника Сергеевна Ларина, тридцать два года. Пропала год назад. Муж — Игорь Вячеславович Ларин, бизнесмен. Заявил о пропаже, когда жена не вернулась от подруги. С тех пор — ни слуху ни духу.
Антон смотрел на фотографию. Сердце бешено колотилось.
— Это она?
— Похожа. Очень. — Тарасов потёр подбородок. — Но стопроцентной уверенности нет. Ваша пациентка могла измениться за год — похудеть, подстричься. Травмы тоже меняют лицо.
— Что предлагаете?
— Показать ей фото. Посмотреть на реакцию. Если подтвердится — свяжемся с мужем.
Антон молчал. Вспомнил слова Ники: «Он говорил — ты никуда не денешься».
— А если она сбежала от мужа?
Тарасов поднял брови.
— В смысле?
— Она кое-что вспомнила. Мужской голос, угрозы. Страх. Сильный. — Антон посмотрел следователю в глаза. — Что, если муж — не жертва, а причина?
Пауза.
— Домашнее насилие? — Тарасов нахмурился. — Может быть. Но Ларин — человек уважаемый. Автосалоны, благотворительность, в прошлом году детскому дому машину подарил. На допросе убивался, плакал, жену по всей стране искал.
— Хорошие актёры встречаются.
— Встречаются, — согласился следователь. — Потому и хочу посмотреть на её реакцию. Если она — Ларина и боится его, это будет видно.
Антон взял фотографию. Он смотрел на улыбающееся лицо — красивое, ухоженное, совершенно чужое. И пытался увидеть в нём Нику — настороженную, сломленную, с упрямым подбородком и серыми глазами.
— Ладно, — сказал он наконец. — Но я буду присутствовать. Как её врач.
— Договорились.
***
Вошли втроём — Антон, Тарасов и молчаливая женщина-психолог, которую следователь привёл «для протокола».
Ника сидела на кровати с книжкой. При виде делегации насторожилась.
— Что-то случилось?
— Хотим кое-что показать, — мягко сказал Тарасов. — Фотографию. Скажите, если узнаете.
Протянул снимок.
Ника взяла. Посмотрела.
И побелела.
Фотография выскользнула из пальцев и упала на пол. Ника отшатнулась к стене, её глаза стали огромными и дикими.
— Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет…
— Узнали? — Тарасов шагнул ближе. — Это вы?
— Не знаю! — Она зажала уши и затрясла головой. — Не помню! Но это… это плохо. Эта фотография — плохая. Там было… там…
Антон отодвинул следователя, сел рядом с Никой и обнял её за плечи.
— Дышите. Смотрите на меня. Только на меня.
Она вцепилась в его халат. Дышала прерывисто, всхлипывая.
— Он найдёт, — прошептала она. — Если это я, если я — она… он меня найдёт. И тогда…
— Никто вас не найдёт.
— Вы не понимаете. — Безумные, полные ужаса глаза смотрели сквозь него. — Он сказал — до конца жизни. Сказал — ты моя вещь. Лица не помню, но голос помню. Помню, как он…
Замолчала. Сжала губы.
— Как — что? — спросил Тарасов из-за спины.
Молчание.
— Ника, — Антон говорил тихо, только для неё. — Ты в безопасности. Здесь — в безопасности. Что бы там ни было раньше, сейчас ты здесь. Со мной.
Она долго смотрела на него. Целую вечность. Потом — медленно, по миллиметру — разжала пальцы.
— Это я, — сказала мёртвым голосом. — На фотографии. Не помню, но знаю. Это я.
Тарасов переглянулся с психологом.
— Хорошо. Спасибо. Мы свяжемся…
— Нет! — Ника бросилась вперёд. — Не говорите ему! Пожалуйста! Он не должен знать, где я!
— Вероника Сергеевна…
— Не называйте меня так! — почти выкрикнула она. — Я не она! Я — Ника! И лучше умру, чем вернусь!
Тишина.
Тарасов медленно убрал фотографию в папку.
— Без вашего согласия мы ничего делать не будем, — сказал он. — Пока. Но мне нужно понять, что именно делал с вами муж?
Ника молчала. Смотрела в стену. Пальцы — белые, бескровные — мяли край одеяла.
— Не помню, — прошептала она наконец. — Но тело помнит. Тело помнит всё.
И Антон увидел, как она машинально коснулась шеи — там, где под больничной рубашкой прятался тонкий белый шрам.
Которого он раньше не замечал.
