Глава 6
Начала рассказа — здесь…
Полиция приехала минут через двадцать.
Два сержанта — оба сонные, помятые — осмотрели дверь, поцокали языками над царапинами на замке, записали показания в мятый блокнот и уехали. Пообещали «разобраться». Антон слишком хорошо знал, чего стоят такие обещания.
— Нам нужно уезжать, — сказала Ника, едва за ними закрылась дверь. — Прямо сейчас. Немедленно.
Она металась по комнате, швыряя немногочисленные вещи в пакет. Руки тряслись — обе: и левая, ещё слабая после гипса, и правая.
— Куда? — спросил Антон.
— Да куда угодно! На вокзал. На автобус. В другой город. Он знает этот адрес, он вернётся, он…
— Ника.
Она замерла. Уставилась на него — взгляд дикий, загнанный.
— Бежать — не выход. Вы сами это понимаете.
— А что тогда — выход? — голос сорвался на крик. — Ждать, пока он выломает дверь? Пока заберёт меня силой? Пока…
Осеклась. Прижала ладонь ко рту.
— Пока что? — тихо спросил Антон.
Молчание. Долгое, вязкое.
— Я вспомнила, — прошептала она наконец. — Сейчас, когда услышала его голос за дверью. Вспомнила.
— Что именно?
Ника опустилась на диван. Обхватила себя руками — так, словно в комнате вдруг стало холодно.
— Подвал. Тёмный, холодный. Бетонный пол. — Голос стал ровным, механическим, будто она читала вслух чужой текст. — Он запирал меня там, когда злился. Иногда на день. Иногда на три. Без еды. Без воды. Говорил — это для моего же блага. Чтобы я научилась… научилась быть хорошей женой.
Антон сел рядом. Не касаясь её, не дотрагиваясь — просто рядом.
— Один раз я попыталась сбежать, — продолжила Ника. — Первый раз. Он догнал. И тогда… — Она потянулась рукой к шее, к шраму. — Ремень. Он душил меня ремнём. Не до конца — нет. Только чтобы я поняла. Чтобы запомнила навсегда.
— Ника…
— Это не имя. — Она подняла на него глаза — сухие, воспалённые, красные от недосыпа. — Меня зовут Вероника. Вероника Сергеевна Ларина. Жена. Собственность. Вещь.
— Нет. — Антон взял её за руку — холодную, безвольную. — Вы — Ника. Богиня победы. И вы не вещь. Никогда ею не были.
Она долго смотрела на него. Потом — медленно, неуверенно — сжала его пальцы в ответ.
— Я боюсь, — сказала она просто. — Очень боюсь.
— Знаю.
— Что мне делать?
Антон понял, что решение он уже принял. Может, ещё тогда — когда увидел её на каталке. Или когда она выбрала себе имя. Или когда впервые улыбнулась по-настоящему.
— Поедете ко мне, — сказал он. — Домой. Ко мне домой.
***
Квартира встретила их тишиной.
Антон отпер дверь, пропустил Нику вперёд. Она вошла осторожно, озираясь по сторонам — как кошка в чужом доме.
Трёхкомнатная квартира в обычной девятиэтажке, спальный район. Ничего особенного: прихожая с вешалкой, гостиная с диваном и телевизором, кухня, две спальни. И закрытая дверь в конце коридора.
— Располагайтесь, — сказал Антон. — Вот ваша комната, там чисто. Ванная направо. Кухня — сами видите.
Ника стояла посреди гостиной и смотрела на фотографию на стене. Свадебная — он и Света, молодые, счастливые, смеющиеся.
— Ваша жена?
— Да.
— Красивая.
— Была.
Ника обернулась.
— Простите, я не хотела…
— Всё в порядке. — Антон прошёл мимо неё на кухню. — Чай будете?
Он ставил чайник, доставал чашки — движения привычные, автоматические. Руки делали одно, голова думала о другом.
Он привёл её к себе. В дом, где жил со Светой. Где рос Мишка. Где на стенах фотографии, в шкафах её вещи, а за закрытой дверью — комната сына, нетронутая уже три года.
Что он, чёрт возьми, делает?
— Антон.
Он обернулся. Ника стояла в дверях кухни.
— Я могу уехать. Найду хостел какой-нибудь, гостиницу. Вы и так слишком много сделали.
— Нет.
— Но это ваш дом. Ваша жизнь. Я не имею права…
— Ника. — Он подошёл ближе. — Я сам привёз вас сюда. Это моё решение. И я его не меняю.
Она смотрела на него снизу вверх — маленькая, хрупкая, потерянная. И одновременно — сильная. Несломленная.
— Почему? — спросила она в который раз.
И он наконец ответил честно:
— Потому что устал быть один. Устал возвращаться в пустую квартиру. Устал разговаривать с фотографиями. — Помолчал. — Три года я был как… замороженный. А потом появились вы. И что-то внутри оттаяло.
Тишина.
Чайник вскипел, щёлкнул, выключился. Никто не шевельнулся.
— Я не хочу причинять вам боль, — тихо сказала Ника.
— Так не причиняйте.
— Вы не понимаете. Ларин — он разрушает всё, к чему прикасается. Всех, кто оказывается рядом со мной. Я не помню подробностей, но знаю: были другие. Те, кто пытался помочь. И он… — она сглотнула. — Он сделал так, что они пожалели.
Антон шагнул к ней. Взял за плечи — мягко, осторожно.
— Я не боюсь.
— А надо бояться.
— Может быть, — он чуть улыбнулся. — Но я три года боялся жить. Хватит.
Ника смотрела на него, и он видел, как меняется выражение её глаз. Страх уступает место чему-то другому. Надежде? Доверию? Чему-то, чему он пока не мог подобрать слово.
— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Остаюсь.
***
Они пили чай на кухне — молча, каждый в своих мыслях. За окном серый ноябрьский рассвет сменялся таким же серым ноябрьским утром.
Антон украдкой поглядывал на Нику. Она сидела, обхватив чашку обеими ладонями, грелась. Лицо усталое, под глазами тени — но что-то в ней изменилось. Напряжение отпустило. Хоть немного.
— Вам бы поспать, — сказал он.
— А вам?
— Мне на работу. Отпроситься надо, предупредить. Потом вернусь.
Она кивнула. Допила чай, встала.
— Антон.
— Да?
— То, что я рассказала. Про подвал, про… — она запнулась. — Вы никому не расскажете? Пока?
— Почему?
— Потому что я сама не уверена, что это правда. — Она отвела взгляд. — Память возвращается кусками. Иногда мне кажется — это воспоминания. А иногда — что сны. Или выдумки. Или вообще бред какой-то…
— Это не выдумки, — твёрдо сказал Антон. — Ваше тело помнит. Шрам — настоящий. Страх — настоящий. Вы ничего не выдумываете.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я врач. Видел жертв насилия. Видел, как они реагируют. Вы реагируете точно так же.
Ника молчала. Потом коротко, резко кивнула.
— Ладно. Верю.
Она ушла в комнату. Антон слышал, как скрипнула дверь, как зашуршало бельё. Потом — тишина.
Он просидел на кухне ещё полчаса. Смотрел на стену, на трещину в штукатурке — всё собирался заделать и никак не мог собраться. Думал.
Ларин знает адрес квартиры в Отрадном. Скоро узнает и этот — если уже не узнал. Человек с его деньгами и связями найдёт кого угодно и где угодно. Прятаться бессмысленно.
Значит — не прятаться. Значит — бороться.
Только как?
Он достал телефон и набрал Тарасова.
— Следователь Тарасов слушает.
— Это Громов. Нужно встретиться. Срочно.
Пауза.
— Что-то случилось?
— Да. Ларин нашёл квартиру. Ночью пытался взломать дверь.
Из трубки донёсся долгий выдох.
— Где она сейчас?
— У меня дома.
— Громов, вы рехнулись?
— Возможно. Но вариантов других не было.
Молчание. Потом:
— Ладно. Жду через час. Знаете кафе «Причал» на набережной?
— Найду.
— Приезжайте. И никому — слышите, никому — не говорите, где она.
***
Тарасов ждал за угловым столиком — перед ним чашка кофе и папка с бумагами.
Антон сел напротив. Заказал себе такой же — чёрный, крепкий, без сахара. Не ради вкуса. Чтобы руки чем-то занять.
— Рассказывайте, — сказал Тарасов.
Антон рассказал. Про ночной визит, голос за дверью, царапины на замке. И про то, что вспомнила Ника — про подвал, ремень, шрам.
Тарасов слушал молча. Делал пометки в блокноте. Лицо непроницаемое, профессиональное.
— Показания даст? — спросил, когда Антон закончил.
— Не знаю. Она сама не уверена, что это воспоминания. Говорит — может, выдумка.
— Не выдумка. — Тарасов вытащил из папки фотографию и положил на стол. — Вот, смотрите.
Антон взглянул. Женщина — незнакомая, лет сорока — смотрела в камеру усталым взглядом. Под глазом синяк.
— Кто это?
— Первая жена Ларина. Марина Дементьева. Нашёл её в Мурманске — уехала туда после развода, сменила фамилию.
— Дементьева? — Антон вспомнил. — Как тот погибший партнёр?
— Точно. Она его сестра. Ларин женился на сестре своего партнёра. А потом партнёр погиб, брак развалился, жена сбежала на край света. Интересная цепочка, а?
— Она дала показания?
— Неофициально. — Тарасов вздохнул. — Официально — отказалась наотрез. Боится. Говорит — он найдёт, если узнает. Убьёт.
— Но что она рассказала?
Тарасов помолчал. Отхлебнул кофе.
— То же самое, что ваша Ника. Подвал. Побои. Удушение. Угрозы. Полный набор домашнего тирана. Только Марине хватило сил уйти — пока Ларин был занят смертью её брата, она собрала вещи и исчезла. Год пряталась, потом осела в Мурманске.
— А Ника?
— А Ника была моложе. Наивнее. И, судя по всему, увязла глубже. — Тарасов постучал пальцем по столу. — Ларин учится на ошибках. Первая жена сбежала — значит, вторую надо держать крепче. Изолировать. Контролировать каждый шаг.
Антон сжал кулаки.
— Что мы можем сделать?
— Официально — почти ничего. — Тарасов развёл руками. — Нет заявления от потерпевшей. Нет доказательств. Нет даже подтверждения, что ваша Ника — та самая Вероника Ларина. ДНК мы не брали, документов у неё нет…
— А неофициально?
Тарасов посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.
— Неофициально я могу копнуть глубже. Поискать свидетелей, документы, следы. Может, всплывёт что-то по делу Дементьева — того партнёра. Если там и правда было убийство…
— Думаете, было?
— Думаю, да. Но доказать… — он покачал головой. — Дело старое. Свидетели молчат или уже мертвы. Следы замёл. Ларин не дурак, далеко не дурак.
Антон допил остывший кофе. На языке горечь.
— Сколько вам нужно времени?
— Не знаю. Недели. Может, месяцы. Но главное — обеспечьте её безопасность. И не давайте Ларину повода для официальных действий.
— Каких действий?
— Заявление о похищении жены. — Тарасов поднялся, забрал папку. — Формально он имеет право его подать. Формально вы увезли его жену неизвестно куда. Захочет — сделает из вас преступника.
— Она совершеннолетняя. Дееспособная. Ушла добровольно.
— Докажите, — бросил Тарасов уже от двери. — Вот и всё, Громов. Докажите.
***
Когда Антон вернулся, Ника спала.
Он заглянул в комнату — тихо, стараясь не скрипнуть дверью. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, как ребёнок. Лицо во сне разгладилось, стало мягче, спокойнее. Морщинка между бровями исчезла.
Антон постоял с минуту, глядя на неё. Прикрыл дверь и пошёл на кухню.
Достал из холодильника продукты — надо что-то приготовить к её пробуждению. Яйца, сыр, помидоры. Омлет? Света всегда смеялась над его омлетами — «кулинар от слова куль».
Он замер с яйцом в руке.
Света.
Впервые за… сколько? Месяцы? Год? — он подумал о ней без боли. Не без грусти — грусть никуда не делась. Но без того рвущего, выворачивающего чувства, от которого хотелось лечь и больше не вставать.
Он поставил сковороду на огонь. Разбил яйца. Смотрел, как желтки растекаются по дну.
Света бы поняла. Она всегда всё понимала.
«Живи, — сказала бы она. — Просто живи».
Он и пытался. Впервые за три года — по-настоящему пытался.
***
Ника проснулась ближе к обеду.
Вышла на кухню — сонная, растрёпанная, в его старом свитере, который откопала в шкафу. Свитер был ей велик: рукава свисали до кончиков пальцев, подол доставал до колен.
— Вкусно пахнет, — хрипло сказала она.
— Омлет. Садитесь.
Она села. Он поставил перед ней тарелку, налил чай. Устроился напротив.
— Как спалось?
— Странно. — Она взяла вилку, повертела в пальцах. — Мне снился сон. Или воспоминание — не пойму.
— О чём?
— О маме. — Голос дрогнул. — Она была… больна. Лежала в кровати, очень худая. Я держала её за руку. А потом…
Замолчала. Опустила глаза.
— Не надо, — мягко сказал Антон. — Если тяжело — не надо.
— Нет, я хочу. — Ника подняла взгляд. — Потом она умерла. И я осталась одна. Совсем одна. А потом появился он — Игорь. Сказал, что позаботится обо мне. Что я больше никогда не буду одна.
Горько усмехнулась.
— Смешно, правда? Он и правда сделал так, что я не была одна. Ни минуты. Ни секунды.
Антон молчал. Слов не находилось.
— Мама бы меня не узнала, — продолжила Ника. — Такую — сломленную, трусливую, вечно убегающую. Она была сильной. Боролась до конца. А я…
— Вы тоже сильная.
— Нет.
— Да. — Антон подался вперёд. — Вы сбежали от него. Одна, без денег, без чьей-либо помощи. Целый год прятались, переезжали, выживали как могли. Слабые так не умеют.
Ника смотрела на него, и что-то в её взгляде менялось. Недоверие уступало место удивлению.
— Вы правда так думаете?
— Правда.
Молчание. Потом она опустила глаза в тарелку. Улыбнулась — слабо, криво, но всё-таки улыбнулась.
— Омлет остывает, — сказала.
— Ешьте.
Она ела. А Антон смотрел на неё и понимал, что влюбляется.
По-настоящему. Безвозвратно. Безнадёжно.
И это было страшнее всего остального.
***
Вечером он показал ей квартиру — по-настоящему, не на бегу.
Гостиная, кухня, его спальня, её комната. И закрытая дверь в конце коридора.
— А там что? — спросила Ника.
Антон замер. Рука сама потянулась к ручке — и застыла на полпути.
— Комната сына. Мишкина.
Молчание.
— Вы туда не заходите?
— Почти никогда. Раньше вообще не заходил. Потом… — он вспомнил ту ночь, несколько недель назад. — Потом один раз зашёл.
— Когда?
— Когда вы ещё лежали в больнице. После того, как я… — запнулся. — После того, как понял, что хочу вам помочь.
Ника подошла ближе. Встала рядом, плечом к плечу.
— Можно? — тихо спросила.
Антон посмотрел на неё. На серьёзное, сосредоточенное лицо. Она не тянулась к двери — ждала разрешения.
— Можно, — сказал он и сам удивился, как легко это прозвучало.
Повернул ручку. Толкнул дверь.
Комната была такой же, какой он её помнил. Кровать с машинками на покрывале, стол с конструктором, плакат с динозаврами на стене. Только пыли стало меньше — мама заходила убираться, хотя он просил ничего не трогать.
Ника вошла. Остановилась посреди комнаты, огляделась.
— Красиво, — сказала. — Он любил динозавров?
— Обожал. Знал все виды, все названия. Латинские. В семь лет.
Она подошла к столу. Коснулась пальцами недостроенной модели из лего — робота, которого так и не собрали до конца.
— Расскажете о нём? — спросила, не оборачиваясь.
И Антон начал рассказывать.
О том, как Мишка родился — семимесячным, крошечным, все боялись, что не выживет. Выжил. Вырос. Стал самым упрямым ребёнком в детском саду — воспитательницы жаловались, а они со Светой только посмеивались.
О том, как он впервые сказал «папа» — не «мама», а именно «папа», и Света притворилась обиженной, а сама светилась от счастья.
О велосипеде на шестой день рождения — синем, с трансформерами на раме. О разбитых коленках и мужественно сдерживаемых слезах.
О последнем дне. О «пап, я быстро, только до бабушки и обратно». О Свете за рулём, о ремне безопасности, который Мишка терпеть не мог застёгивать, о грузовике, вылетевшем на встречку…
Голос сорвался. Антон замолчал.
Ника обернулась. Подошла. Обняла — молча, крепко, по-настоящему.
И он обнял её в ответ.
Они стояли так долго — минуту, две, целую вечность. Он чувствовал её тепло, дыхание, биение сердца. И понимал: что-то меняется. В нём, в ней, между ними.
Что-то, чему пока нет названия.
Но скоро оно появится.
