— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю?! Ты двадцать пять лет меня не слышишь!
— А ты двадцать пять лет орёшь! Может, тональность сменишь, тогда и услышу!
— Мам! Пап! — Лера стояла в дверях кухни с сумкой на плече. — Я ухожу. Насовсем.
— Куда ты собралась на ночь глядя? — мать даже голос не сбавила.
— Куда угодно. Лишь бы подальше от вас обоих.
Отец махнул рукой:
— Иди, подуйся. К утру вернёшься.
Лера не вернулась.
***
Ссориться родители Леры начали задолго до её появления на свет. Бабушка Зинаида Павловна всегда говорила:
— Я же Галке сразу сказала: «Ты за Витьку пойдёшь — всю жизнь будешь глотку драть!» Так она и дерёт!
Бабушка преувеличивала наполовину. Потому что глотку драла не только Галина, но и Виктор. На равных. С удовольствием.
А повод — проще пареной репы.
— Витя, ты поел — тарелку за собой убрать не можешь? Она что, сама в раковину полетит?
— Я собирался убрать!
— Когда? Когда плесень вырастет?
— Галя, я только сел! Дай мне пять минут!
— Ты это «пять минут» с утра говоришь! Тарелка с завтрака стоит!
— Ну забыл! Человек я или нет?
— Человек тарелку за собой убирает!
И понеслось. Грязная тарелка, носки мимо корзины, сахар не тот, зонтик, который никто не брал. Повод находился всегда.
— Галь, а где моя синяя рубашка?
— В стирке. Ты её на стул кинул, она на пол сползла, я подняла и в машинку закинула.
— А чего сразу в стирку? Я её один день носил!
— Витя, она на полу валялась! Корзина рядом стоит — два шага!
— Стул тоже рядом стоит!
— Стул — это не корзина! Ты на стул кинешь, она сползёт, я потом поднимай!
— Ну и подними, тебе трудно, что ли?
— Мне не трудно! Мне обидно!
Любой нормальный человек, послушав этот цирк пять минут, сказал бы: «Ребята, вам надо разбежаться». Но разбегаться никто не собирался. Ругались привычно, обыденно, как другие люди чистят зубы. С утра начинали с ванной, к вечеру добирались до телевизора, а в выходные проходились по всему сразу.
А потом мирились. Как? А просто.
— Галь, борщ сваришь?
— А ты полку в коридоре починишь?
— Починю.
— Тогда сварю.
Садились ужинать. Через полчаса кто-то ронял фразу про соседей. Второй отвечал. И расходились спать, как будто ничего не было.
А Лера? А Лера с этим выросла.
В восемь лет она спросила у бабушки:
— Баб, а почему мама с папой всё время кричат?
— Потому что дураки оба, — ответила Зинаида Павловна. — Терпи, Лерка. Хуже бывает.
Лера терпела. А куда деваться? В пятнадцать попробовала поговорить с матерью.
— Мам, а вам не надоело?
— Что именно?
— Орать друг на друга. Каждый день.
— Лера, мы не орём. Мы разговариваем.
— Мам, от ваших разговоров у меня голова болит.
— Выпей таблетку!
С отцом — то же самое.
— Пап, можно при мне не ругаться?
— А мы при тебе и не ругаемся! Ты сама приходишь на кухню!
— Потому что мне есть хочется!
— Ну, поешь и иди! Я не прошу тебя слушать!
И ведь по-своему он был прав. Квартира двухкомнатная, стены не крепостные. Но без Леры ни один скандал не обходился.
Вот, например. Лере шестнадцать, делает уроки. Из кухни — крик. Мать влетает:
— Лера! Скажи отцу, что нельзя размораживать мясо на батарее!
— Мам, я уроки делаю.
— Две секунды! Просто скажи ему!
Из кухни — отцовский бас:
— Лерка! Скажи матери, что моя бабка всю жизнь на батарее размораживала — и ничего!
— Пап, я уроки делаю!
— Две секунды!
И Лера шла. Потому что если не пойти — крик продолжится ещё час. А если пойти, встать между ними и сказать: «Мам, папа не знал. Пап, мама права, давай в раковину положим» — то через пять минут тишина.
Так и жили.
— Галь, ты зачем мой пульт с дивана убрала?
— Потому что ты на диване крошки оставляешь! Я подушки перевернула, а там целая пекарня!
— Лерка! Скажи матери, что я крошки убирал!
— Лерка! Скажи отцу, что я после него полдивана вытряхивала!
— Мам, пап, давайте папа на кухне доедает, и все довольны.
Тишина на пять минут. Потом — чайник, телевизор, вечер как вечер.
А при этом — нормальные люди. В это сложно поверить, но факт.
Виктор, когда Лера в девятом классе загремела в больницу с аппендицитом, двое суток не уходил из приёмной. Медсёстры гнали — не уходил.
— Пап, иди домой, — сказала Лера из палаты.
— Посижу ещё часок. Мало ли.
Просидел до утра.
Мать — тоже. Лера как-то порвала куртку перед школой, единственную зимнюю, а на дворе ноябрь.
— Мам, ну всё, я в свитере пойду.
— Сядь. Дай сюда.
Галина зашила куртку за двадцать минут. В три часа ночи. После ночной смены. Молча, не жалуясь, не попрекая. Утром Лера ушла в школу в целой куртке, а мать уснула в кресле, не дойдя до кровати.
Нормальные родители. Заботливые. А вместе — цирк на выезде, только клоунов не звали.
***
Из дома Лера уехала к Жене, коллеге по работе. У Жени была мама Раиса Павловна, кот и двушка на пятом без лифта.
— Жень, мне бы на пару ночей.
— Заходи. Мама спит.
Мама не спала. Вышла в бигудях.
— Это кто к нам?
— Мам, Лера, с работы. Переночует.
— От мужа ушла? — Раиса Павловна оглядела сумку.
— От родителей.
— Батюшки. Рассказывай.
Рассказала. Раиса Павловна качала головой, подливала чай.
— Нельзя при детях ругаться! Вот мы с моим покойным, царствие небесное, тоже спорили, но тихо! Шёпотом!
— Мам, — буркнула Женя, — я всё слышала. Вы шёпотом начинали, а заканчивали так, что соседи стучали.
— Ничего ты не слышала!
— Мам, у вас тарелка в стену летела.
— Один раз!
— Три.
— Ну, может, два…
Лера засмеялась. А потом подумала: даже тут те же тарелки.
Через неделю Раиса Павловна деликатно объяснила, что Женечке нужно пространство. Лера не обиделась. Понимала.
Перебралась к Таньке, бывшей однокласснице. Танька жила с мужем и годовалым ребёнком. Квартира маленькая, ребёнок орал по ночам, но Таня пустила.
На второй вечер Лера лежала на раскладушке и слушала, как за стеной Танькин муж Серёга ворчит:
— Тань, ну какого… Я завтра на работу в шесть, а у нас тут ещё и гости ночуют!
— Серёж, ей некуда идти!
— А мне-то что? У меня смена двенадцать часов! Я что, не имею права нормально выспаться?
— Тише ты! Она услышит!
— Да мне по барабану! Пусть слышит! Я в своём доме!
Лера лежала и слушала. И было ей… привычно. Знакомо до зубной боли. Те же интонации. Та же схема: он — своё, она — своё, и по нарастающей. Только не мама с папой, а Таня с Серёгой. Другие люди, другая квартира, тот же язык.
Утром она собрала вещи.
— Лер, ты чего? — Таня стояла в дверях, покачивая ребёнка. — Серёга просто устал, не обращай внимания.
— Тань, я не обижаюсь. Просто не хочу это слушать.
— Что — это?
— То же самое, от чего я из дома ушла. Только тише.
Таня открыла рот. Закрыла.
— Лер, мы с Серёгой не ругаемся. Это просто…
— Просто разговариваете? — Лера улыбнулась. — Мне мама так же говорила.
Вышла на улицу. Октябрь. Холодно. Идти некуда.
***
На лавочке у подъезда Лера достала телефон. Позвонила Жене.
— Жень, меня от Таньки попросили. Ну, не попросили, но я сама ушла.
— Лер, ты возвращайся к нам!
— Жень, нет. Маме твоей неудобно, и мне неудобно. Я комнату сниму.
— На какие шиши?
— На зарплату. Одиннадцать тысяч за комнату — потяну.
— А к родителям? — осторожно спросила Женя.
— Нет.
— Совсем?
— Жень, они меня двадцать один год использовали как стенку между собой. Только я этого не понимала.
— Ну ты загнула… Они же тебя любят!
— Любят. Но разговаривать умеют только через меня. А мне надоело быть переводчиком.
Женя помолчала.
— Ладно. Если что — звони. Мамка ворчит, но пустит.
— Спасибо, Жень.
Положила трубку. Набрала мать.
— Мам, помоги комнату найти. Снять.
— Какую ещё комнату? Приезжай домой!
— Мам, я не вернусь. Помоги или нет — твоё дело.
Галина молчала. Потом сказала:
— На Авито смотри. Или в объявлениях у вас в магазине. Бери у пенсионерки. Спокойнее будет.
— Спасибо.
— Лер… Мы не со зла. Мы просто так привыкли. По-другому не умеем.
— Мам. Вот именно это и страшно.
***
Комнату Лера нашла по объявлению на доске в магазине.
— Одиннадцать тысяч в месяц. Стирка по выходным. Гости — до десяти, — Нина Фёдоровна, хозяйка, перечисляла правила, загибая пальцы. — Курить — на балконе. Музыку — до девяти. Подходит?
— Подходит.
— Родители где?
— В другом районе.
— Ушла от них?
— Да.
— Правильно. Пора своим умом жить. Я вон до пенсии своим не жила, так теперь наверстываю, — Нина Фёдоровна усмехнулась. — Заходи, покажу комнату.
Комната — двенадцать метров. Кровать, стол, стул, тумбочка. Обои в цветочек, батарея тёплая. Тихо.
Иногда Нина Фёдоровна стучала в дверь вечером:
— Лерочка, щи сварила. Будешь?
— Буду.
Сидели на кухне, ели. Молча. Щи из капусты и картошки — Лере казались вкуснее любого ресторана. Потому что никто над тарелкой не кричал.
На третий вечер Нина Фёдоровна спросила:
— От родителей ушла?
— Откуда знаете?
— А от кого ещё в двадцать один год уходят с одной сумкой? — Нина Фёдоровна подлила себе чаю. — У меня сын так же ушёл. В девятнадцать. Только он от нас с отцом ушёл. Мы тоже… шумные были.
— И что потом?
— Потом муж умер. Пять лет тишины. Сначала думала — вот оно, счастье. Тишина! Никто не орёт! А через год поняла, что я с ним разговаривала, только когда ругалась. А без ругани — и говорить не о чем. Ходила по квартире, как по музею. Всё на месте, а жизни нет.
Лера отставила ложку.
— Нина Фёдоровна, а вы с сыном помирились?
— Помирились. Через три года. Когда он понял, что я изменилась. А я поняла, что он ушёл не от меня, а от крика. А это, Лерочка, разные вещи.
***
Через три недели Лера приехала к родителям за зимней курткой. Открыла дверь ключом. Тихо. В этой квартире тишины не бывало никогда, а тут — ничего.
Заглянула в зал. Отец на диване. Телевизор выключен.
— Пап?
— А. Лерка. Привет.
— Ты чего сидишь?
— Сижу.
— А мама?
— У себя.
— Поссорились?
— Нет, — Виктор усмехнулся, но невесело. — Мы вообще не разговариваем. Шестой день.
Лера прошла в спальню. Мать лежала поверх покрывала, книжка на животе — раскрыта на одной и той же странице.
— Мам?
— Лерочка! Случилось что?
— За курткой приехала. Пап говорит, шестой день молчите?
— А о чём нам говорить? — Галина убрала книжку. — Раньше он скажет — я заведусь. Плохо, но хоть живые были. А сейчас — как два бревна.
— Мам, а нормально? Без крика?
Галина посмотрела на дочь долгим взглядом.
— Лер, я ему вчера сказала: «Вить, давай в кино сходим». Он: «А нормальный фильм есть?» Я: «Не знаю, давай посмотрим». Он: «Ну, посмотри». И всё. Разошлись по комнатам. Мы за двадцать пять лет научились только ругаться. Убери ругань — и нет ничего.
Лера вышла в коридор. Встала между залом и спальней. Слева — отец. Справа — мать. Посередине — она. Как всегда.
И поняла. Не умом — а чем-то глубже.
Все эти годы она думала, что мирит их. Помогает. Спасает. А на самом деле — делала так, чтобы им не приходилось учиться. Зачем разговаривать друг с другом, если есть Лерка? Скажи Лерке — Лерка переведёт.
Убери Лерку — и переводить некому. И разговаривать — тоже.
Лера забрала куртку и уехала. Ничего не сказала. Ни отцу, ни матери.
***
Прошёл месяц. Нина Фёдоровна варила щи, Лера ходила на работу, вечерами сидели на кухне.
— Лерочка, а ты родителям звонишь? — спросила Нина Фёдоровна однажды.
— Мама звонит. Раз в неделю.
— И как они?
— Разговаривают. Немножко. Вчера мама сказала, что отец спросил, где пульт. Она ответила — на холодильнике. Он сказал — спасибо. Целый диалог, — Лера усмехнулась.
— Ну, это уже кое-что, — серьёзно сказала Нина Фёдоровна. — Мы с моим покойным начинали так же. Только поздно начали.
Лера приехала в воскресенье. Привезла пирог с яблоками. Мать испекла с капустой. Отец сидел за столом, руки не знал куда деть.
Сначала молчали. Ели.
Потом отец откашлялся и сказал:
— Я тут, это. В Ростов на прошлой неделе гонял. Развязку новую сделали, навигатор меня в поле завёл. Стою посреди подсолнухов, фура двадцать тонн, а он говорит: «Вы прибыли к месту назначения».
Галина фыркнула.
— Я разворачиваться начал — задним колесом в канаву, — продолжил Виктор. — Пришлось трактор вызывать. А тракторист знаешь что спросил? «Это вы к месту назначения прибыли?»
Галина засмеялась. Не зло, не с подковыркой. Просто — смешно.
— Двадцать тонн в подсолнухах! — повторила она. — Картина маслом!
— А я ему говорю: «Это навигатор виноват!» А он: «Ну да, все так говорят. У меня тут по три фуры в неделю застревают».
Смеялись. Втроём. За столом. Без крика, без «ты всегда», без «ты никогда». Просто — про подсолнухи и трактор.
Через десять минут Виктор потянулся за капустным пирогом.
— Галь, а ты маловато соли положила.
Галина набрала воздуху. Лера это видела — поднимаются плечи, сужаются глаза. Двадцать пять лет рефлекса.
Лера молчала. Не вмешивалась. Специально.
Галина посмотрела на дочь. Потом на солонку. Потом на мужа.
— Солонка на столе, Вить, — сказала она. — Досоли.
Виктор моргнул. Взял солонку. Посолил. Откусил.
— Другое дело.
Галина выдохнула. Тихо, через нос, чтобы никто не заметил. Но Лера заметила.
Одна реплика. Одна остановка. Первая за двадцать пять лет — без переводчика.
Лера ехала к себе, в комнату за одиннадцать тысяч. Научатся ли они? Одной остановки из миллиона — хватит? Скорее всего, в понедельник мать позвонит: «Лер, отец опять…»
И Лера не возьмёт трубку. Не потому что не любит. А потому что если возьмёт — снова встанет посередине. И им снова не придётся учиться.
А уж попадут они друг в друга без стенки или научатся играть по-другому — это их дело.
