Глава 8
Из Горького не ответили. Из Кирова — тоже. Четвёртый адрес промолчал вовсе.
Один Ярославль.
Нина перебирала это по ночам, когда не спалось. Выписан восемнадцатого января. Выздоровел. Ушёл. Куда?
Если комиссовали — домой. В Свердловск, к отцу. Но адреса она не знала: только завод, а завод ещё в сорок первом эвакуировали — куда, неизвестно. Если не комиссовали — в часть. Из части уже отвечали: «Тихонов А.П. — сведениями не располагаем». Значит, либо другая часть, либо всё-таки домой.
Дома у неё не было зацепки. Только город.
Нина написала в Свердловский городской военкомат: разыскивается красноармеец Тихонов Алексей Петрович, 1913 г.р., выписан из госпиталя в январе сего года. Написала сухо, казённо — как умела. Запечатала, отнесла.
Дарья Степановна взяла, не глянув на адрес.
— Много нынче ищут. Всякий кого-нибудь ищет.
— Ищут, — согласилась Нина и пошла на работу.
***
Июнь стоял жаркий, душный. С фронта доходили слухи — тяжёлые, глухие. На Юге немцы рвались к Волге. На лесопилке бабы работали молча: сказать нечего, только пила да стук бревна.
Свекровь окрепла, взяла на себя огород. Вставала до пяти, поливала. Нина возвращалась, а на столе уже стоял суп — жидкий, но горячий.
— Ешь, — говорила Евдокия Тимофеевна. — Совсем худая.
— Нормально я.
— Нормально… — Свекровь поджимала губы. — Под глазами вон что.
Спала плохо — это правда. Ответа из Свердловска не было. Неделя, потом ещё. Нина ждала. Гришиного письма тоже не было уже три недели — только «жив, держимся» и больше ничего. Обе с Евдокией Тимофеевной не говорили об этом. Обе знали, что ждут — и это молчаливое общее ожидание висело в доме с утра до ночи.
***
В конце июня зашла мать. Принесла банку огурцов — прошлогодних, с укропом.
Нина заварила чай — пустой, кипяток с малиновым листом. Сели.
— Как ты?
— Нормально.
Мать посмотрела. Помолчала. За окном Митенька гонял пустую консервную банку — та грохотала на весь переулок.
— Похоже на Гришу, — сказала мать.
— Чем?
— Вот так же гонял в детстве. Тихий-тихий, а что-нибудь да грохотало.
Нина смотрела в окно. Митя поддал банку, та улетела под забор. Полез в крапиву — вылез, потирая руку, но банку вытащил.
Мать права. Похож.
Нина взяла кружку. Отпила. Чай был горячий, безвкусный.
***
Письмо от Гриши пришло в июле — на двух листах, мелко, с обеих сторон.
«Нинок, здравствуй. Извини, что долго не писал, не было возможности. Теперь пишу.
У нас новый командир роты — молодой, из Саратова. Поначалу бойцы роптали: мол, зелёный. А потом ничего, притёрлись. Человек правильный.
Думал тут про наш дом. Как мы с тобой в первую зиму печку перекладывали, помнишь? Я всё делал не так, ты говорила — Гриша, не так. А я упирался. Потом переделал по-твоему, только вид делал, что сам додумался. Ты, небось, знала, да молчала.
Нинок, я не знаю, когда это кончится и как. Никто не знает. Но я знаю, что хочу домой. К тебе, к Митьке, к запаху этой печки. Больше ничего не надо.
Митьке — привет. Маме — поклон. Тебя целую. Гриша».
Нина дочитала. Сложила листы.
Печка. Он помнит, как они перекладывали в первую зиму, помнит — что не так делал и как упирался. А она не помнила. Помнила, что что-то было с печкой. Больше ничего.
А он — помнил.
Убрала письмо за икону. Шесть треугольников, и теперь ещё два листа — стопка выросла.
Легла. Смотрела в потолок.
***
Ответа из Свердловска не было ни в июле, ни в августе.
Клавдия звала помогать с заготовками. Нина приходила: резали, варили, закрывали — трёхлитровые банки выстраивались на полу рядами.
— Слышала, Митрофановым похоронку принесли? — сказала Клавдия однажды, не отрываясь от кастрюли. — Оба сына. Оба разом.
— Слышала.
— Я к ней зашла, а она сидит за столом, руки на коленях. Говорю — Авдотья Никитична, поешьте хоть чего. А она смотрит — и не видит.
Помешала варенье. Поставила ложку.
— Нин. А ты как?
— Что — я?
— Вот я и спрашиваю — как. Я смотрю на тебя уже который месяц. Ты не здесь.
— Клав, я здесь. Вот стою.
— Телом — стоишь.
Нина взяла ложку, помешала. Смородина булькала тёмная, с пеной по краям.
— Гришу жду. Как все.
— Кого ты ищешь, Нин?
— Никого.
— Ты ищешь. — Голос у неё стал тише, без злости. — Я не буду спрашивать кого. Ты только себе скажи — зачем. Честно скажи.
Нина молчала.
— Гриша там, — сказала Клавдия. — Там. А ты тут ищешь.
Встала, сняла кастрюлю с огня.
Нина домой шла молча, несла свою банку варенья. Вечер был тихий, золотистый. Солнце садилось за крышами.
«Зачем».
Легко спрашивать.
***
Той ночью она долго сидела за столом. Митенька спал. Свекровь спала. Лампа убавлена.
Перед ней белый лист.
Она уже писала в военкомат — казённо, без имени, просто буквы: «Тихонов А.П., 1913 г.р.». Десяток раз в разные конторы, и рука не дрожала.
Сейчас лист был пустой.
Нина взяла карандаш и написала:
«Алёша…»
Посмотрела на слово. Положила карандаш.
Сложила лист — неровно, вкривь — и убрала в комод.
Легла.
***
Три дня лист лежал в нижнем ящике.
На четвёртый день, утром, пока свекровь была во дворе и Митенька ещё спал, Нина достала его. Развернула. Прочитала то единственное слово.
Потом написала дальше — полстраницы. Без лишнего: жива, в Калинове, слышала — был в Ярославском госпитале, выписан в январе. Пишет наугад, не знает, дойдёт ли. Если дойдёт — пусть напишет хоть строчку.
Перечитала. За окном — раннее утро, синеватое. Петух у Клавдии. За огородами — корова.
Сложила лист, вложила в конверт. Написала адрес — свердловский военкомат, для передачи. Встала. Оделась. Вышла.
Дарья Степановна удивилась — рано.
— Отправьте, — сказала Нина.
Та взяла. Глянула на адрес. Убрала в стопку.
— Почта ходит, — сказала Дарья Степановна.
Нина вышла на улицу. За углом — лесопилка, уже слышен визг пилы.
Пошла.
Но об этом — в следующий раз.
