Звонок раздался в половине двенадцатого ночи. Лида схватила трубку с тумбочки, ещё не открыв глаз, — привычка одинокой матери: если телефон звонит ночью, значит, что-то случилось.
— Лид, мама упала, — голос Сергея был сиплый, торопливый. — С лестницы на даче. Бедро. Её в районную увезли, я только что оттуда. Врач сказал — нужна операция, и быстро. Но там очередь на квоту — полгода. Полгода, Лид! Она же не пролежит столько!
Лида села на кровати. В соседней комнате ворочалась Алёнка — двенадцать лет, чуткий сон.
— Подожди. Какая лестница? Мама же вчера мне звонила, сказала — на даче всё хорошо, огурцы солит.
— Ну вот и досолилась! Ступенька прогнила, она с крыльца полетела. Лид, не до подробностей сейчас. Врач говорит — если платить за нормальный протез и за операцию без очереди, выходит семьдесят тысяч. У меня нет. Ты же знаешь, мы с Верой еле сводим концы с концами. Одолжи, а? Я верну, клянусь.
— Серёж, семьдесят тысяч — это Алёнкины брекеты. Мы с октября записаны, я задаток уже внесла.
— Лида! Какие брекеты! У матери бедро! Она лежит, шевельнуться не может, а ты мне про зубы?
— Не кричи. Я ей сейчас позвоню.
— Да не надо звонить! — Сергей осёкся, помолчал секунду и заговорил тише: — Ей укол поставили, она спит. Телефон у неё в тумбочке, она трубку не возьмёт. Да и зачем тревожить? Я тебе всё рассказал.
— Ладно, утром позвоню.
— Утром её на обследование повезут. Рентген, потом УЗИ. Она весь день будет по кабинетам. Лид, ты лучше деньги привези, а маму я навещу и всё передам. Зачем ей волноваться, что мы из-за денег мечемся?
Лида потёрла лоб. В голове стучало. Мать, бедро, операция. Семьдесят тысяч. Вот он, конверт в шкафу, за стопкой полотенец. Она копила больше года. Алёнка стеснялась улыбаться в школе — зубы росли вкривь и вкось, дети дразнили. Ортодонт попался хороший, с очередью на три месяца вперёд. Задаток — десять тысяч — уже ушёл.
Но мама. Мама лежит с переломом, и если не сделать операцию вовремя…
— Ладно, — сказала Лида. — Приеду завтра. Завезу.
Сергей шумно выдохнул.
— Спасибо, Лид. Я знал, что ты не бросишь.
— Привези маме сок и воду, — перебила Лида. — И тёплые носки, там в больницах полы ледяные. Всё, я сплю.
Она положила трубку и долго лежала в темноте, глядя в потолок. Потом встала, достала конверт из шкафа, пересчитала. Шестьдесят восемь тысяч двести. Ещё тысячу восемьсот найдёт, займёт у соседки Тамары.
Набрала мамин номер — длинные гудки, потом тишина. Мать на ночь выключала телефон, привычка с девяностых, когда тариф считал входящие. Лида убрала трубку, легла и до рассвета провалялась без сна.
Утром Алёнка завтракала овсянкой.
— Мам, а когда мы поедем брекеты ставить?
— Скоро, зай. Чуть попозже.
Алёнка кивнула, ничего не сказала. Просто сжала губы — привычным движением, чтобы зубы не торчали. Лида отвернулась к окну.
***
Сергей написал утром: «Я сам заберу деньги, скажи куда подъехать». Лида ответила: «Нет, я хочу маме вещи завезти. Давай встретимся у больницы». Сергей не отвечал минут двадцать, потом написал: «Ок, только к обеду, с утра у неё процедуры, не пустят».
Лида собрала пакет: халат, тапочки, термос с бульоном, яблоки. Положила конверт в сумку. И уже на пороге подумала — а почему бы не заехать к маме домой? Забрать ей книгу с тумбочки, очки для чтения. Мама без очков — как без рук, а Сергей вряд ли догадался.
Ключ от квартиры у Лиды был свой. Но она всё равно позвонила в дверь — на всякий случай.
Открыла мать.
Антонина Павловна стояла в дверях — живая, розовая, в фартуке, от которого пахло жареным луком. На ногах — домашние тапки с вытертыми задниками.
— Лидочка! Вот радость! А я только котлеты поставила. Заходи, доча, как раз к обеду.
Лида не двинулась с места. Посмотрела на мать — от платка до тапочек. Обе ноги. Обе двигаются. Никакого гипса. Никаких костылей.
— Мам, — медленно сказала она. — Ты… упала?
— Когда? Где? — Антонина Павловна нахмурилась. — Ничего я не падала. На даче была позавчера, всё нормально. Крыльцо Серёжа мне подлатал ещё в мае. Ты чего, дочка?
Лида прошла в кухню, села за стол и положила конверт перед собой.
— Серёжа мне вчера ночью позвонил. Сказал — ты упала с лестницы на даче, бедро сломала. Лежишь в районной. Нужны семьдесят тысяч на операцию.
Антонина Павловна медленно опустилась на табуретку напротив.
— Серёжа… так сказал?
— Так и сказал. Ещё велел тебе не звонить — мол, ты под уколами, спишь, трубку не возьмёшь. А утром — процедуры.
Мать долго молчала. Сняла фартук, аккуратно повесила на крючок. Выключила газ под сковородкой. Лида видела, как у неё подрагивают пальцы.
— Он неделю назад приезжал, — тихо сказала Антонина Павловна. — С Верой. Чай пили. А потом Серёжа говорит: «Мам, мы снегоход присмотрели. Для дачи — вещь. Дрова привезти, до магазина зимой, Андрюшку покатать». Семьдесят тысяч — первый взнос, остальное в рассрочку. Они его у какого-то мужика по объявлению берут, тот по расписке в рассрочку отдаёт. Я говорю — Серёж, побойся бога, вы за свет три месяца не платите. Какой снегоход? Обиделся, ушёл. Вера за ним выскочила, даже не попрощалась.
Лида смотрела на конверт. Шестьдесят восемь тысяч двести рублей. Алёнкины брекеты. Год экономии: без кафе, без такси, без новой куртки, хотя старая расползалась по швам. Алёнка не улыбалась на фотографиях — прикрывала рот ладошкой. В школе кто-то обозвал «кроличьими зубами», она проплакала весь вечер.
— Мам, — Лида убрала конверт в сумку. — Я к нему съезжу.
— Лид, не надо…
— Надо, мам.
***
Сергей и Вера жили за городом, в доме, который достался Вере от бабки. Дом крепкий, но запущенный: штакетник просел, в палисаднике лопухи по пояс, калитка на проволоке.
Лида открыла калитку — и сразу увидела.
Во дворе, на вытоптанной земле, стоял снегоход. Не новый — подержанный, но начищенный до блеска, с яркой наклейкой на борту. Рядом — канистра и свёрнутый брезент. Андрюшка, семилетний сын Сергея, сидел на сиденье верхом и крутил руль.
— Тётя Лида! Смотри, что папа купил! Вжжж!
Из дома вышел Сергей. В трениках, в майке, с кружкой. Увидел сестру — и лицо его дёрнулось. Не злость, не вызов. Просто дёрнулось — и застыло.
— Лид… Ты чего?.. Мы же договорились, ты деньги привезёшь в больницу…
— Серёж, — Лида говорила тихо, чтобы Андрюшка не слышал. — Я только что от мамы. Она дома. Котлеты жарит. Никакого перелома. Никакой больницы.
Сергей поставил кружку на перила крыльца. Сел на ступеньку. Потёр лицо ладонями — долго, с нажимом, будто хотел содрать с себя что-то. Молчал.
Это было хуже крика. Лида ждала, что он начнёт оправдываться, орать, тыкать пальцем — «а ты-то!», «а мы тут!». Она к этому приготовилась. Но Сергей сидел и молчал, и молчание это было какое-то мятое, жалкое.
— Я думал, ты не узнаешь, — наконец сказал он, не поднимая головы. — Думал — отдашь деньги, я первый взнос закрою, а маме скажу, что сам нашёл. Через пару месяцев начну отдавать тебе. По чуть-чуть.
— По чуть-чуть. С каких доходов, Серёж?
— Вера собиралась подработку искать…
— Вера собиралась. А ты?
Он не ответил. Из дома выглянула Вера — увидела Лиду, побледнела и юркнула обратно.
— Ты мне позвонил ночью, — сказала Лида. — Наврал, что мама сломала бедро. Я не спала до утра. Я забрала деньги, которые год копила дочери на лечение. Алёнка в школе рот ладошкой закрывает, потому что её дразнят. Ей двенадцать лет, Серёж. И ты хотел у неё это забрать — ради снегохода?
Сергей наконец поднял голову. Глаза у него были красные, мокрые — но не от раскаяния. От обиды. На себя, на сестру, на весь белый свет — на всех сразу, только не на себя.
— Ты не понимаешь, — выдавил он. — Мы тут живём — зимой до магазина пять километров по сугробам. Вера с Андрюшкой неделями из дома не выходят. Я хотел как лучше. Для семьи.
— Для семьи — это когда ты зарабатываешь, а потом покупаешь. А не когда врёшь сестре, что мать при последнем издыхании.
Сергей опустил голову обратно в ладони. Лида постояла, глядя на его согнутую спину, на макушку с ранней проплешиной. Ей не хотелось добивать. Ей вообще ничего не хотелось — только уехать.
— Деньги я не дам, — сказала она. — И маме расскажу. Она имеет право знать, что ты от её имени торгуешь.
— Лид, не надо маме, — Сергей вскинулся. — Пожалуйста. Она же… Она мне этого не простит.
— А мне простит? Мне, которой ты ночью в трубку рыдал про сломанное бедро?
Она развернулась и пошла к калитке. Андрюшка крикнул ей вслед:
— Тётя Лида, хочешь покататься?
— Нет, Андрюш. Спасибо.
Она подвязала калитку проволокой обратно к столбу и пошла к остановке.
***
В автобусе прижалась лбом к стеклу. Телефон зазвонил — Сергей. Сбросила. Пришло сообщение: «Лид прости. Только маме не говори. Я сам всё улажу».
Лида убрала телефон. Достала конверт, провела пальцем по краю.
Дома Алёнка встретила её в коридоре.
— Мам, а Света сегодня в школу пришла с брекетами! Розовые резиночки, прикольные. Говорит — первую неделю больно, а потом ничего.
Алёнка говорила бодро, но Лида заметила — она опять держала ладонь у подбородка. Машинально, как делала всегда, когда речь заходила про зубы.
— Зай, звони в клинику. Уточни, когда нам приходить. Деньги есть.
Алёнка уставилась на неё, не веря.
— Правда?
— Правда.
Дочь ойкнула и обняла её — быстро, крепко, ткнувшись носом в плечо. Потом отпрянула и убежала за телефоном.
Лида поставила чайник, достала из сумки пакет с маминым котлетами, переложила их на тарелку. Вымыла руки. Вытерла полотенцем. И только тогда, стоя у раковины, позволила себе заплакать — коротко, тихо, зажав рот ладонью, чтобы Алёнка не услышала из комнаты.
