— Значит, план такой, — ее голос звенел бодростью, от которой у Антона сводило скулы. — В субботу подъем в семь. Едем на лыжную базу. Потом — выставка. Вечером — Петровы. А в воскресенье… Антон сидел за столом, гипнотизируя узор на кружке.
Коробки с вещами Валентины Петровны напоминали боеприпасы, уложенные с армейской точностью. Никаких тебе мягких, бесформенных узлов с одеялами или торчащих из пакетов листьев фикуса. Только жесткий пластик контейнеров, подписанный четким, учительским почерком: «Личное.
В квартире стояла та особенная, ватная тишина, которая поселяется в доме, когда хозяин уходит навсегда. Зеркала, завешенные белыми простынями, напоминали сугробы посреди гостиной. Елена стояла у окна, глядя, как ноябрьский дождь полосует стекло, и чувствовала себя такой же серой и размытой, как этот двор.
Глава 2. Соль на губах Утро в Пожнях не наступало — оно просачивалось сквозь щели в рассохшихся рамах, серое, как пыльный холст. Марина сидела на краю кровати, поджав пальцы ног. Пол в доме матери был ледяным, несмотря на то что печь с вечера протопили на совесть.
Глава 15. Последний стежок и соль земли Возле дверей Сельпо воздух нынче был такой, что хоть топором руби: липкий, горячий, пахнущий не то паленой шерстью, не то старым церковным воском. Клавдия Ивановна стояла, сжимая в руке тяжелый ключ, и чувствовала
Глава 14. Чёрная катушка и жатва осколков Август в Красном нынче стоял такой, что хоть живым в землю зарывайся: воздух густой, горячий, пахнущий не яблоками, а раскаленным утюгом и залежалой махоркой. Праздник Урожая, дескать, назначили на субботу, тринадцатое число.
Глава 13. Парижский шик и изнанка кадра Утро в Красном выдалось такое, что хоть в журнал «Советский экран» фотографируй: небо чистое, как слеза младенца, а солнце золотит крыши так ласково, точно прощения просит за все прошлые бесчинства.
