Глава 7. Дно
Прошло три недели.
Евдокия жила по инерции. Вставала — топила печку, если были дрова. Шла за хлебом — стояла в очереди, получала свои триста граммов. Ела — без вкуса, просто чтобы не упасть. Молилась — утром и вечером, но слова шли тяжело, как по камням, и не летели.
Нюра заходила редко. Забегала на минуту — занести кусочек сахара, проведать. Садиться не садилась, в глаза смотрела коротко. Что-то между ними надломилось — не сломалось до конца, но надломилось, и обе это чувствовали.
Клавдия не появлялась. Ни разу.
Евдокия ходила мимо её дома — каждый день, по дороге в магазин. Специально не заходила, но — мимо. Окна зашторены. Дым из трубы. Живёт. Работает. Молчит.
Про письмо на фронт Евдокия думала по-разному. Днём — думала, что правильно сделала. Что иначе нельзя было. Что Зоенька прочтёт и поймёт. Ночью — лежала и смотрела в потолок, и в голове, как муха в банке, билось одно: «Дитя против матери настраиваешь». Нюрины слова. Нюрины — а звучат как свои.
Ответа от Зои не было. Полевая почта — дело долгое, месяц, два, бывает и три. Евдокия ждала.
***
В начале марта — стук.
Не Нюрин. Не быстрый, не частый. Один удар. Тяжёлый.
Евдокия открыла.
На пороге стояла Клавдия. В пальто, без шапки — волосы прихвачены инеем. Лицо — неподвижное, как маска. В руке — конверт.
Евдокия отступила. Сердце заколотилось — так сильно, что в ушах зашумело.
Клавдия вошла. Не разулась, не разделась. Прошла к столу, положила конверт. Ровно, аккуратно, посередине — как протокол. Посмотрела на мать.
— Вот, — сказала. — Читай. Вот что ты сделала.
И ушла. Не хлопнула дверью — прикрыла. Тихо. Шаги на крыльце, скрип калитки. Тишина.
Евдокия стояла над столом и смотрела на конверт. Треугольник, полевая почта, почерк — Зоин. Мелкий, круглый, школьный.
Руки дрожали. Евдокия села, развернула.
«Мама, здравствуй.
Мне пришло странное письмо от бабушки. Она пишет, что молится за меня — и это хорошо, я бабушку люблю. Но потом она пишет, что ты от Бога отвернулась и что мне нельзя повторять твой путь. И просит, чтобы я тебе не говорила, что она мне написала.
Мама, мне от этого больно. Больно — понимаешь? Я здесь, на фронте. Я каждый день перевязываю раненых, и некоторые из них умирают у меня на руках. Мне страшно, мама. Мне очень страшно. И мне нужно знать, что вы дома — вместе. Что вы не ссоритесь. Что мне есть куда возвращаться.
А вместо этого — бабушка пишет против тебя, а ты, наверное, злишься на бабушку. И вы обе — каждая в своём углу. И я — здесь. Одна.
Не ссорьтесь. Я прошу вас. Я вас обеих люблю. И бабушку, и тебя. Вы — всё, что у меня есть.
Мама, передай бабушке — я получила её письмо. Спасибо за образок, я его храню. Но пусть она больше не пишет плохое про тебя. Пожалуйста. Мне и без этого тяжело.
Целую. Зоя.»
Евдокия читала. Перечитывала. Буквы плыли — глаза мокрые, не видно.
«Мне от этого больно».
«Я вас обеих люблю».
«Пусть она больше не пишет плохое про тебя».
Евдокия положила письмо на стол. Осторожно, как хрупкое. Руки лежали на коленях — мёртвые.
Она хотела спасти. Хотела — как лучше. Она написала — с любовью, с нежностью, с заботой. Ласточка моя. Кровиночка.
А Зоенька прочитала — и заплакала. Там, на фронте. Где бомбят. Где раненые умирают на руках. Заплакала — из-за неё, из-за бабушки. Потому что бабушка написала: мать плохая.
Евдокия подумала: нет. Нет, она не так написала. Она не говорила «плохая». Она говорила — «заблудшая».
А Зоя прочитала — «плохое про маму».
Для двадцатилетней девочки на фронте — какая разница? Заблудшая, плохая, безбожница. Бабушка ругает маму. Всё.
Евдокия встала. Подошла к иконе. Встала на колени — привычно, автоматически. Сложила руки.
И не смогла произнести ни слова.
Слова были — те же, привычные, тысячу раз говоренные. «Господи, помилуй. Господи, вразуми. Господи, помоги». Но сейчас они стояли в горле и не выходили. Как будто кто-то положил ладонь на рот.
Евдокия стояла на коленях, и молитва не шла.
Впервые.
Лампадка горела ровно. Богородица смотрела — спокойно, далёко. Тени ходили по стенам.
За окном — темнота. Март, но ночи ещё длинные. Муська мяукнула из-под кровати — жалобно, тонко.
Евдокия поднялась. Взяла письмо. Перечитала ещё раз. «Я вас обеих люблю».
Обеих. И бабушку, и мать. Для Зои не было правых и виноватых. Была — семья. Две женщины, которые её любят. И которые не могут быть в одной комнате.
Евдокия спрятала письмо в карман. Легла. Не раздеваясь, не укрываясь. Лежала и смотрела, как лампадка мигает — масло кончалось. Огонёк дрожал, уменьшался, становился совсем маленьким.
Погас.
Темнота. Полная. Ни звука — только сердце стучит, глухо и медленно.
Дно.
