Глава 1. Похороны и завещание
Вера опоздала на сорок минут.
Такси из аэропорта еле тащилось по раскалённой трассе, петляя между фурами. Водитель — потный мужик в растянутой майке — всё порывался поговорить о политике. Вера молча смотрела в окно. За стеклом тянулись выгоревшие поля, покосившиеся остановки, плакаты «Кубань — житница России». Чужие места. Чужая жизнь, которую отец когда-то выбрал вместо них.
Вместо неё.
Телефон пискнул — сын написал: «Ты где? Папа спрашивает, когда вернёшься». Вера сунула телефон в сумку. Потом. Всё потом.
Кладбище оказалось на самой окраине посёлка — старое, запущенное, с ржавыми оградками и выцветшими бумажными цветами. Вера расплатилась с водителем, вылезла из машины и тут же пожалела о каблуках. Чёрные лодочки от Baldinini уходили в сухую землю, как в зыбучий песок.
Похороны уже заканчивались.
Она увидела их издалека: кучка людей у свежей могилы, священник в чёрном, незнакомые лица — и две фигуры, которые узнала бы из тысячи. Марина в тёмно-синем платье, волосы растрёпаны, прижимает платок к лицу. Даша — в джинсах и чёрной рубашке, стоит прямо, руки сжаты в кулаки.
Вера остановилась поодаль. Дождалась, пока батюшка договорит. Пока люди потянутся к выходу. Пока сёстры останутся одни у холмика рыжей земли.
Марина обернулась первой.
— Вера…
В её голосе смешалось всё сразу — и упрёк, и облегчение, и какая-то растерянность. Вера отвела глаза. Посмотрела на табличку: «Соколов Геннадий Павлович. 1955–2025». Просто даты. Просто имя. Будто этого хватит, чтобы уместить целого человека.
— Самолёт задержали, — соврала она. На самом деле дважды меняла билеты. Сначала на день позже. Потом на час раньше. В последний момент всё-таки приехала. Сама не понимала зачем.
— Конечно, — бросила Даша, не оборачиваясь. — Самолёт.
Голос резанул, как осколок. Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось — не поймёшь, злость или вина. С Дашей так всегда. С самого детства.
— Я здесь, — ровно ответила Вера. — Это главное.
— Главное? — Даша наконец повернулась. Глаза красные, лицо осунулось, но взгляд — жёсткий, колючий. — Ты пятнадцать лет сюда не приезжала. Пятнадцать. А теперь явилась на сорок минут позже и говоришь — главное?
— Даша… — начала Марина.
— Что — Даша? Что? Будем притворяться, что всё в порядке? Что мы дружная семья, собрались проводить любимого папочку?
Вера молча подошла к могиле. Земля пахла сыростью и чем-то сладковатым — цветами, наверное. Цветов навалом: венки, букеты. «От коллектива винодельни». «От соседей». «От любящих дочерей». Интересно, кто заказывал последний. Скорее всего Даша. Или кто-то из местных.
— Ругаться с тобой не буду, — сказала Вера, не поднимая головы. — Не здесь.
— А где? — Даша шагнула ближе. — В Москве? Ты же завтра улетишь и опять исчезнешь на пятнадцать лет. Или сколько там протянет следующий родственник, которого соизволишь похоронить?
— Хватит!
Марина встала между ними — маленькая, побледневшая, руки трясутся.
— Хватит. Папа только что… Он ещё здесь. Слышит нас. Пожалуйста.
Тишина.
Где-то каркнула ворона. Ветер прошелестел в старых тополях, качнул бумажные цветы на соседних оградках. Вера чувствовала, как по спине под пиджаком стекает пот. Тридцать три градуса. Сентябрь. В Москве уже холодает, а тут — Африка.
— Поминки в доме, — глухо сказала Даша. — Люди ждут. Нотариус будет к пяти.
— Нотариус? — переспросила Марина. — Уже?
— Так положено. Завещание. Какие-то условия. Не знаю, он мне не рассказывал.
Она пошла к выходу, не оглядываясь. Марина беспомощно посмотрела на Веру.
— Она… Злится. Но она хорошая. Просто…
— Знаю я, какая она, — перебила Вера. — Пойдём. Жара невозможная.
***
Дом она узнала сразу. И не узнала.
Старое поместье, которое отец купил двадцать лет назад — когда оставил их с матерью в Москве. Тогда тут были руины, Вера видела фотографии. Провалившаяся крыша, заколоченные окна, крапива по пояс. Отец показывал снимки с гордостью: «Смотри, что строю. Приедешь — не узнаешь».
Она так и не приехала.
А теперь перед ней стоял красивый двухэтажный особняк в колониальном стиле. Белые колонны, терракотовая черепица, широкая веранда в виноградных плетях. За домом — склон холма, расчерченный ровными рядами лоз. Виноградники тянулись до самого горизонта, и гроздья уже налились — тёмные, тяжёлые, почти готовые.
— Красиво, правда? — Марина остановилась рядом. — Я была здесь три года назад. Папа звал на юбилей. Семьдесят лет.
— Ты не говорила.
— А ты не спрашивала.
Без упрёка. Просто констатация. От этого почему-то стало ещё паршивей.
В доме пахло едой, людьми и чем-то затхлым — не то старостью, не то смертью. Местные женщины хлопотали на кухне, выносили тарелки. Гости толпились в большой комнате с длинным столом. Вера кивала незнакомым людям, жала чьи-то руки, слышала «соболезную» и «хороший был человек» — и чувствовала себя самозванкой.
Хороший был человек.
Её отец. Который ушёл, когда ей исполнилось двадцать семь. Который выбрал эти виноградники, этот дом, эту новую жизнь — а её оставил в прошлом, как черновик, который не жалко скомкать и выбросить.
Она взяла со стола рюмку. Выпила не чокаясь, как положено. Закусила блином — горячим, жирным. Вкусно. Всё такое вкусное и неправильное.
— Вера Геннадьевна?
Она обернулась. Перед ней стоял мужчина — высокий, жилистый, в мятом льняном пиджаке. Загорелое лицо в морщинах, седая короткая щетина. Руки большие, грубые, с въевшейся в кожу землёй. Не гость. Работник.
— Степан, — представился он. — Степан Михалыч. Главный винодел. Работал с Геннадием Палычем.
— Очень приятно.
— Мне жаль. — Он не отвёл взгляда. Глаза странные — светло-серые, почти прозрачные. Волчьи какие-то. — Он часто о вас вспоминал.
Вера почувствовала, как вспыхнули щёки.
— Правда?
— Правда. Альбом показывал. Рассказывал, как вы в детстве виноград воровали с соседской дачи. Гордился, что в Москве большим человеком стали.
Она не знала, что ответить. В горле встал ком — глупо, неправильно, плакать из-за слов какого-то мужика, который знал отца лучше, чем она сама.
— Спасибо, — выдавила Вера. — Простите.
Она прошла мимо него на веранду. Достала сигареты — первые за три года. Руки дрожали. Зажигалка щёлкнула дважды, прежде чем дала огонь.
Двор опустел. Солнце садилось за виноградники, заливая небо багровым и золотым. Где-то пели птицы. Цикады трещали так, что закладывало уши. Пахло нагретой землёй, виноградом и дымом — вдалеке кто-то жёг листья.
— Ты куришь?
Даша вышла следом. Встала рядом, скрестив руки.
— Иногда, — ответила Вера.
— Мать знает?
— Мать умерла четыре года назад. Ты на похороны не пришла.
Пауза. Даша дёрнула плечом.
— Она меня ненавидела.
— Она тебя не знала. Ты уехала в семнадцать.
— К отцу. К тому, кто меня любил.
— Он и нас любил.
— Да? — Даша повернулась, и в закатном свете её глаза блеснули. — Тогда почему он всё оставил мне?
Вера замерла.
— Что?
— Завещание. Я видела черновик. Дом, винодельня, земля — всё мне. Вам с Маринкой — по миллиону отступных. Типа «спасибо, свободны».
Сигарета догорела до фильтра. Вера и не заметила.
— Врёшь.
— Зачем? — Даша пожала плечами. — Я здесь пятнадцать лет. Я за ним ухаживала. Я держала его за руку, когда он умирал. А вы — вы присылали открытки на Новый год. Иногда.
— Это нечестно.
— Это справедливо. — Даша повернулась к двери. — Нотариус приехал. Пошли, сама услышишь.
***
Нотариуса звали Аркадий Семёнович. Маленький, лысый, в очках с толстенными стёклами. Он разложил бумаги на столе в отцовском кабинете — тёмной комнате с книжными полками, картой виноградников на стене и запахом трубочного табака.
Три сестры сели напротив. Вера — прямо, руки на коленях. Марина — сжавшись, теребит подол платья. Даша — развалилась на стуле, кривая усмешка на губах.
— Итак, — начал нотариус, протирая очки. — Завещание Геннадия Павловича Соколова. Составлено три месяца назад, заверено по всей форме.
Откашлялся.
— Я, Соколов Геннадий Павлович, находясь в здравом уме… Ну, стандартная часть, пропустим. Перейду к сути.
Пауза. Он посмотрел на сестёр поверх очков.
— Всё имущество — дом, земельный участок, винодельню «Три лозы» со всем оборудованием, запасами и активами — завещаю своим дочерям: Вере, Марине и Дарье Соколовым. В равных долях.
— Что? — вырвалось у Даши.
Нотариус поднял руку.
— Это ещё не всё. Есть условие.
Перевернул страницу.
— Цитирую: «Наследство вступает в силу при условии, что все три наследницы будут проживать в доме и совместно управлять винодельней в течение одного календарного года. Если хотя бы одна из наследниц покинет поместье более чем на четырнадцать дней подряд или откажется от участия в управлении, всё имущество переходит в собственность благотворительного фонда «Возрождение села». Год исчисляется с момента оглашения завещания».
Тишина.
Марина заговорила первой:
— То есть… Мы должны здесь жить? Вместе? Целый год?
— Именно так.
— Но у меня муж в Питере! Работа! Я не могу…
— А у меня сын в Москве, — холодно добавила Вера. — И компания, которая без меня развалится.
Даша молчала. Лицо застыло.
— Это бред какой-то, — продолжала Марина. — Он же знал… Он знал, что мы не общаемся!
— Полагаю, — мягко сказал нотариус, — именно поэтому он так и написал.
Вера смотрела на карту виноградников. «Три лозы». Три дочери. Три обломанные ветки одного корня.
— Сколько это всё стоит? — спросила она.
— Примерная оценка — около ста двадцати миллионов рублей. Плюс земля — ещё сорок. Плюс бренд, лицензии, контракты… — Нотариус развёл руками. — Точно сказать сложно. Но деньги серьёзные.
Сто шестьдесят миллионов. На троих — больше пятидесяти каждой. Пятьдесят миллионов за год жизни с сёстрами, которых она терпеть не может.
— А если потом продадим? После года?
— Ваше право. Как только условия выполнены — имущество ваше. Делайте что хотите.
Даша встала. Стул скрипнул по полу.
— Он знал, — тихо сказала она. — Знал, что разбежимся. Что не выдержим. Решил напоследок поиздеваться.
— Или хотел, чтобы вы помирились, — заметил нотариус. — Он много о вас рассказывал. Обо всех троих. Говорил — это его главная ошибка. Что не сумел сохранить семью.
— Тогда не надо было уезжать! — Даша ударила кулаком по столу. — Не надо было бросать! Не надо было…
Осеклась. Всхлипнула. Выбежала из комнаты.
Марина поднялась следом:
— Я пойду к ней…
Вера осталась с нотариусом одна.
— Год, — повторила она. — Всего год.
— Всего год, — откликнулся тот. — Или ничего. Решать вам.
За окном догорал закат. Виноградники тонули в сумерках, и налитые гроздья казались чёрными — как запёкшаяся кровь.
Год. Триста шестьдесят пять дней.
Вера достала телефон. Набрала сыну: «Задержусь. Не знаю насколько. Позвоню».
Отправила.
А потом вышла на веранду — туда, где цикады тянули свою бесконечную песню, на тёмном небе проступали звёзды и пахло виноградом, тёплой землёй и чем-то ещё.
Чем-то, что она давно забыла.
Домом.
