Глава 6. Трещины
Никто не двигался.
Вера — на пороге. Даша — у стола. Антон — между ними, как граната с выдернутой чекой. Где-то в доме хлопнула дверь — Марина. Шаги по коридору, и вот она тоже замерла за спиной Веры.
— Это он? — прошептала Марина. — Это…
— Антон, — повторил мужчина. — Соколов. Можно без отчества.
— Тебе здесь не рады, — отрезала Даша.
— Заметил. — Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Джинсы потёртые, куртка кожаная, видавшая виды. Ничего общего с лощёным Кириллом. Другой мир, другая жизнь. — Но я не за гостеприимством.
— Тогда зачем? — Вера шагнула вперёд. — Ты отказался от наследства. Пятнадцать лет назад. Нотариус подтвердил.
Антон приподнял бровь:
— Быстро работаете. Уважаю. — Помолчал, разглядывая сестёр. — Да, отказался. И нет, я не за наследством.
— А за чем?
— За правдой.
Слово повисло в воздухе — тяжёлое, неудобное.
— За какой правдой? — тихо спросила Марина.
Антон посмотрел на неё. Взгляд смягчился — на секунду, не больше.
— Отец писал мне, — сказал он. — Перед смертью. Письмо пришло неделю назад. Уже после похорон.
Достал из кармана конверт — мятый, с краснодарским штемпелем. Положил на стол.
— Читайте.
Даша не шевельнулась. Вера подошла, взяла конверт. Внутри один лист. Почерк отца — она узнала бы из тысячи. Мелкий, аккуратный, с наклоном влево.
«Антон. Знаю, что не хочешь меня знать. Знаю, что заслужил. Во всём виноват я. Не ты. Не мама. Я. Но я умираю. И есть вещи, которые ты должен знать. У тебя три сестры. Вера, Марина, Дарья. Они не знают о тебе. Мне не хватило смелости рассказать. Как и на многое другое не хватило. Я оставил им винодельню. Тебе — ничего, потому что ты сам так решил. Но если когда-нибудь захочешь — приезжай. Посмотри, что построил. Может, поймёшь. Ты похож на меня. Больше, чем они. Это и проклятие, и дар. Прости меня, сын. Если сможешь. Отец».
Вера дочитала. Передала Марине. Та прочла, всхлипнула, передала Даше. Даша пробежала глазами и бросила на стол.
— И что? Что это меняет?
— Ничего, — сказал Антон. — Я не за деньгами. Не за землёй. Приехал посмотреть на вас. На то, ради чего он нас бросил.
— Он вас не бросал, — вспыхнула Марина. — Он помогал. В письмах твоей матери…
— Деньгами, — перебил Антон. — Да. Переводы каждый месяц, как алименты. А потом мать сказала — хватит. И мы уехали. — Усмехнулся. — Знаете, каково это? Расти без отца, зная, что он есть? Что где-то — живой, здоровый — растит других детей?
— Мы не виноваты, — сказала Вера.
— Знаю. — Антон встал. Высокий — выше, чем казалось. — Я вас не виню. Вообще никого. Перегорело. Просто хотел увидеть.
— Увидел?
— Увидел. — Он оглядел веранду, виноградники за окном, дом. — Красиво. Неплохо устроился.
— Останешься? — вдруг спросила Марина.
Все повернулись к ней. Даша открыла рот возразить, но Вера опередила:
— Марина…
— Нет, подожди. — Марина шагнула к Антону. Маленькая, хрупкая, но в глазах сталь. — Ты наш брат. Нравится это кому-то или нет. Отец хотел, чтобы ты приехал. Чтобы посмотрел. Так посмотри. По-настоящему. Не с порога.
Антон смотрел на неё, и что-то менялось в его лице. Броня дала трещину.
— Не хочу мешать, — сказал он.
— И не будешь. — Марина повернулась к сёстрам. — Есть гостевой домик. Там Кирилл, но можно поставить кровать. Или в доме — комнат хватает.
— Нет, — сказала Даша.
— Даша…
— Нет! — Младшая шагнула вперёд. — Ты с ума сошла? Мы его не знаем! Появляется из ниоткуда, рассказывает слезливую историю — и ты веришь?
— А ты нет? — Марина не отступала. — Посмотри на него. На глаза. Это папины глаза.
Даша замерла. Посмотрела на Антона — впервые по-настоящему. Вера тоже.
Марина была права. Глаза — серые, с зелёными искрами — отцовские. И разрез. И прищур, когда думает.
— Чёрт, — выдохнула Даша.
— Не прошу принять, — тихо сказал Антон. — Не прошу любить. Просто дайте несколько дней. Посмотрю виноградники. Дом. То, чем он жил. И уеду.
— А потом? — спросила Вера.
— Потом — ничего. Вернусь к своей жизни. Забуду. Как забывал все эти годы.
Тишина. Сёстры переглянулись — беззвучный разговор, к которому начали привыкать.
— Три дня, — сказала Вера. — Если через три захочешь уехать — никто держать не будет. Захочешь остаться — обсудим.
— Вера! — Даша задохнулась.
— Он имеет право, — отрезала Вера. — На три дня — имеет.
Антон кивнул:
— Спасибо.
— Не благодари. Ещё ничего не решено.
***
Его поселили в доме — на первом этаже, подальше от сестёр. Марина принесла бельё и полотенца. Даша демонстративно заперлась у себя.
Вера сидела в кабинете, смотрела в стену.
Три дня. Зачем дала ему три дня? Из жалости? Любопытства? Какого-то извращённого чувства справедливости?
Стук в дверь. Подняла голову.
Степан.
— Слышал, гость у вас, — сказал он, входя.
— Новости быстро разносятся.
— Толик видел мотоцикл. — Степан сел напротив. — Кто он?
— Антон Соколов. Сводный брат.
Степан не удивился. Или не показал.
— Геннадий Палыч рассказывал, — тихо сказал он. — Давно. По пьяни. Жалел, что так вышло.
— Все всё знали, кроме нас.
— Не все. И не всё. — Степан помолчал. — Он опасен?
— Не думаю. — Вера покачала головой. — Сломлен. Злой. Но не опасный.
— Сломленные люди бывают самыми опасными.
— Знаю. Но он наша кровь. Единственное, что осталось от отца, кроме нас.
Степан кивнул. Встал.
— Если что — я рядом.
— Спасибо, Степан Михалыч.
— Степан, — он чуть улыбнулся. — Просто Степан.
Ушёл. Вера смотрела на закрытую дверь и чувствовала что-то странное в груди. Тепло? Благодарность? Что-то, чему не хотела давать названия.
***
Ночью разразилась гроза.
Вера проснулась от раскатов грома — тяжёлых, гулких, будто небо раскололось надвое. Молния осветила комнату, и всё казалось чужим, незнакомым.
Встала, подошла к окну.
Дождь хлестал по стёклам, виноградники тонули во тьме. И кто-то стоял там — у крайнего ряда. Едва различимый силуэт.
Антон.
Вера накинула плащ, спустилась, вышла на веранду. Дождь обрушился сразу — холодный, злой. Побежала к винограднику.
Антон стоял между рядами, лицом к небу. Вода стекала по волосам, по лицу. Глаза закрыты.
— С ума сошёл? — крикнула Вера сквозь шум. — Заболеешь!
Не ответил. Не шевельнулся.
— Антон!
— Он любил грозы, — тихо сказал тот. Вера едва расслышала. — Мать рассказывала. Говорила, когда гремит гром, он выходил на улицу и стоял под дождём. Как сумасшедший.
Молния. Гром. Секунда — и снова темнота.
— Я делал так же, — продолжил Антон. — В детстве. Думал, может, так станем ближе. Он там, под своим дождём. Я — под своим. И небо одно.
Вера не знала, что сказать. В горле ком.
— Пойдём в дом, — наконец сказала она. — Пожалуйста.
Антон открыл глаза. Посмотрел на неё.
— Зачем вышла?
— Увидела тебя в окно.
— И что?
— Не смогла просто смотреть.
Пауза. Дождь, молнии, гром — а они стояли друг напротив друга, два мокрых силуэта среди лоз.
— Ты на него похожа, — сказал Антон. — Больше, чем другие.
— Мне говорили.
— Это комплимент или оскорбление?
— Не знаю. — Вера протянула руку. — Пойдём. Простудишься — Даша скажет, я виновата.
Антон усмехнулся — впервые по-настоящему. Взял её за руку.
— Ладно. Пойдём.
***
Утро принесло хаос.
Гроза потрепала виноградники — град побил листья, ветер сломал несколько опор. Степан ходил между рядами, хмурый как туча.
— Урожайность упадёт процентов на пять, — сказал он Вере. — Может, на семь. Восстановим, но время потеряем.
— Сколько до сбора?
— Три недели. Может, четыре — если погода не подведёт.
Даша работала молча — собирала сломанные ветки, подвязывала лозы. Марина помогала чем могла. Кирилл тоже вышел, хотя явно не привык к такому труду.
И Антон.
Вера увидела его среди рабочих — стоял рядом со Степаном, слушал, кивал. Потом взял инструменты и начал чинить опору. Руки умелые, движения точные.
— Он работал на стройке, — сказала подошедшая Марина. — Рассказывал за завтраком. И автомехаником. И барменом. Много кем.
— Ты с ним разговаривала?
— Немного. — Марина смотрела на Антона. — Он неплохой, Вера. Просто несчастный.
— Мы все несчастные.
— Да. Но он — один. Совсем один.
Вера не ответила. Смотрела, как Антон работает бок о бок со Степаном. Как Даша бросает на него взгляды — всё ещё злые, но уже другие. Как что-то меняется в воздухе.
Семья. Неполная, случайная — но всё же семья.
***
К обеду приехал Кирилл с новостями.
— Московский бар подтвердил дегустацию, — объявил за столом. — Пятнадцатое октября. Нужны презентация, образцы, этикетки.
— Этикетки почти готовы, — сказала Марина.
— Отлично. — Кирилл улыбнулся ей. — Знал, что на тебя можно положиться.
Вера заметила, как Марина покраснела. Как опустила глаза. Как Кирилл — словно невзначай — коснулся её руки.
И ещё заметила, как Антон смотрит на них. Внимательно. Оценивающе.
После обеда он поймал Веру в коридоре.
— Этот тип, — сказал без предисловий. — Кирилл. Кто он?
— Консультант. Помогает с продвижением.
— Бесплатно?
— За процент.
Антон хмыкнул:
— Ага. И на сестру так смотрит — тоже за процент?
Вера напряглась:
— Заметил?
— Сложно не заметить. Она замужем?
— Да.
— А он знает?
— Знает.
Антон покачал головой:
— Хреново. Такие типы… — Не договорил. — Видел их. В барах. Обаятельные, гладкие. Получают что хотят — и исчезают.
— Ты его не знаешь.
— Не знаю. Но вижу. — Посмотрел ей в глаза. — Ты ведь тоже видишь?
Вера молчала. Видела. Конечно. С первого дня.
— Поговори с ней, — сказал Антон. — Пока не поздно.
Ушёл. Вера стояла в коридоре, слушала тишину.
Поговорить. Легко сказать. Марина не слышала — влюблена, ослеплена, потеряна. Как достучаться до человека, который не хочет слышать?
***
Вечером Вера нашла Марину в саду — у старой яблони, с альбомом на коленях.
— Мариш.
Сестра подняла голову. Улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз.
— Привет. Что-то хотела?
Вера села рядом. Помолчала.
— Серёжа звонил?
— Утром. — Марина закрыла альбом. — Спрашивал, когда вернусь.
— Что сказала?
— Что не знаю. — Голос глухой. — Он… Сказал, что приедет. Через неделю. Посмотреть, как я тут.
— Это хорошо?
— Не знаю. — Марина обхватила колени. — Не хочу его видеть, Вера. Ужасно, да? Одиннадцать лет брака — и не хочу видеть собственного мужа.
Вера положила руку ей на плечо:
— Что происходит, Марина?
— Ничего. — Слишком быстро. Слишком резко.
— Марина.
Тишина. Потом — почти шёпотом:
— Кирилл поцеловал меня. Вчера. В погребе. Я… Не остановила его.
Вера закрыла глаза. Вот оно. То, чего боялась.
— Марина…
— Не надо, — сестра встала. — Не надо говорить, что неправильно. Знаю. Но устала быть правильной. Устала жить чужой жизнью, носить чужое лицо, притворяться. — Голос сорвался. — Мне почти сорок, Вера. И я ни разу не чувствовала себя живой. Ни разу — до сих пор.
— И Кирилл даёт тебе это?
— Да. Нет. Не знаю. — Марина закрыла лицо руками. — Может, иллюзия. Может, он просто… Но когда он смотрит на меня — я существую. Понимаешь? Я — есть.
Вера встала. Обняла сестру — неловко, непривычно. Они не обнимались с детства.
— Не буду осуждать, — тихо сказала она. — Но будь осторожна. Пожалуйста. Он… Мы не знаем, кто он на самом деле.
— А мы знаем, кто мы? — прошептала Марина. — Хоть что-нибудь?
Вера не ответила.
Потому что не знала.
