Глава 7
Чемодан стоял в прихожей — большой, коричневый, с потёртыми углами. Игорь купил его десять лет назад, на свадебное путешествие. Тогда они с Мариной ездили в Турцию — первый и последний раз.
Антонина смотрела на этот чемодан и не узнавала сына.
— Ты серьёзно?
— Да, мам. Карине предложили контракт в Дубае. На два года. Я еду с ней.
Дубай. Не Питер — Дубай. Другая страна, другой часовой пояс, семь часов на самолёте.
— А дети?
— Буду прилетать. Раз в два-три месяца.
— Раз в два-три месяца.
— Мам, не повторяй за мной. Я знаю, как это звучит.
— Знаешь? — Антонина села на табуретку в прихожей. Ноги не держали. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?
Игорь присел перед ней на корточки. Глаза — виноватые, но упрямые. Как всегда.
— Это шанс, мам. Для Карины — огромный. Для меня тоже. Там другие деньги, другие возможности.
— А здесь — твои дети.
— Я буду присылать больше. Намного больше. Алименты вырастут втрое.
— Алименты, — повторила она. — Ты думаешь, дело в деньгах?
— Нет. Но деньги помогут.
— Тёме семь лет. Он каждый вечер спрашивает, когда папа приедет. Даша только-только начала с тобой разговаривать — после того скандала в январе. И ты сейчас говоришь — Дубай? Два года?
Игорь встал. Отошёл к окну, уставился на улицу.
— Я не могу отказаться. Карина… Она ждёт ребёнка.
Слова ударили — как пощёчина. Антонина открыла рот, закрыла. Переварила.
— Ребёнка.
— Да. Третий месяц.
Третий месяц. Значит, когда он приезжал в январе, когда Даша кричала на него — Карина уже была беременна. И он молчал.
— Почему не сказал?
— Боялся. — Он повернулся. — Знал, что ты скажешь. Что это… Не знаю. Предательство.
— А это не предательство?
— Нет! — Голос сорвался. — Это жизнь, мам. Моя жизнь. У меня будет ещё один ребёнок. С женщиной, которую я люблю. Почему ты не можешь за меня порадоваться?
Антонина смотрела на него. Сын. Тридцать восемь лет. Седина на висках, морщины у глаз. Взрослый мужик — а говорит, как подросток.
— Порадоваться, — сказала она тихо. — За тебя. А за Дашу и Тёму — что мне чувствовать? Они узнают, что у папы новый ребёнок. Что папа улетает на два года. Что они теперь — что? Прошлая семья?
— Не прошлая. Просто…
— Просто — что?
Он не ответил.
Антонина встала. Ноги всё ещё ватные, но стоять можно.
— Когда улетаешь?
— Через неделю.
— Дети знают?
— Нет ещё. Я хотел сначала тебе…
— Сказать? Получить благословение?
— Предупредить.
— Предупредил. — Она пошла к двери. — Иди сам скажи. Марине, Даше, Тёме. Сам. Не по телефону — лично.
— Мам…
— И про ребёнка тоже скажи. Они должны знать.
— Даша возненавидит меня.
— Она уже тебя ненавидит. Теперь будет ненавидеть сильнее. Это твой выбор, Игорь. Живи с ним.
Она открыла дверь, вышла на лестничную площадку.
— Мам, подожди!
— Некогда. Мне к внукам. — Она обернулась. — Знаешь, я думала — хуже уже не будет. Ошиблась.
Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Февраль, холодно. Ветер бьёт в лицо. Хорошо — можно списать слёзы на ветер.
Он приехал к ним вечером. Антонина была там — не ушла, хотя хотела. Осталась ради детей.
Марина открыла дверь. Увидела Игоря — побледнела.
— Что случилось?
— Надо поговорить.
Дети были в комнате — Тёма делал уроки, Даша читала. Антонина сидела на кухне, пила чай. Слышала всё через тонкую стену.
Игорь говорил долго. Про Дубай, про контракт, про возможности. Марина молчала. Потом — вопрос, тихий, почти шёпот:
— А ребёнок?
— Что?
— Антонина сказала — ребёнок. Это правда?
Пауза. Длинная.
— Да.
Звук — странный, глухой. Антонина не сразу поняла. Потом дошло: Марина ударила его. По лицу. Пощёчина.
— Мариша…
— Не смей! Не смей так меня называть!
— Я…
— Убирайся. Сейчас.
— Мне надо с детьми поговорить.
— Нет. Не сегодня. Я сама им скажу.
— Это моё…
— Твоё что? — Голос Марины — незнакомый, острый, как бритва. — Твоё право? Ты потерял право, когда ушёл. Когда завёл ребёнка с другой. Убирайся из моего дома.
— Это и мой дом тоже. Я плачу ипотеку.
— Ты платишь алименты. Дом — мой. Убирайся.
Шаги. Дверь хлопнула — не входная, внутренняя. Марина ушла в спальню.
Антонина вышла в коридор. Игорь стоял посреди прихожей, держался за щёку. Красная полоса наискосок.
— Уходи, — сказала она.
— Мам, я хотел…
— Уходи. Сейчас.
Он посмотрел на неё. Глаза — мокрые. Плачет? Или показалось?
— Я люблю их, — сказал он тихо. — Детей. Правда люблю.
— Тогда зачем?
Он не ответил. Надел куртку, взял шарф. Открыл дверь.
— Мам, ты… Ты будешь со мной разговаривать?
— Не знаю.
— Я твой сын.
— Я помню.
Он вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.
Антонина стояла в прихожей. Тикали часы на стене — старые, ещё от бабушки Марины. Тик-так, тик-так.
Из детской — голос Даши:
— Бабуль? Папа ушёл?
— Ушёл.
Пауза.
— Он что-то плохое сказал, да? Мама плачет.
Антонина пошла к ней. Даша стояла в дверях — лицо серьёзное, взрослое.
— Пойдём на кухню. Поговорим.
Она рассказала им сама. Не Марина — та лежала в спальне, не в силах встать. Антонина.
Сидели втроём за кухонным столом. Тёма болтал ногами, не доставая до пола. Даша — руки на коленях, спина прямая.
— Папа уезжает. Далеко. В другую страну. На два года.
Тёма посмотрел на неё.
— Как далеко?
— Очень. Самолётом лететь семь часов.
— Это дальше, чем Питер?
— Намного дальше.
Он нахмурился. Соображал.
— А приезжать будет?
— Иногда. Раз в несколько месяцев.
— А Новый год?
— Не знаю, Тёмочка. Наверное, нет.
Даша молчала. Смотрела в стол.
— И ещё, — сказала Антонина. — У папы будет… Ещё один ребёнок. С той женщиной. С Кариной.
Тишина. Тёма не понял — видно по глазам.
— Какой ребёнок?
— Маленький. Как ты когда-то был. У папы будет сын или дочка.
— С другой тётей?
— Да.
Тёма моргнул. Раз, другой. Губы задрожали.
— А мы? Мы же его дети. Мы что — больше не нужны?
— Нужны, Тёмочка. Очень нужны. Просто… — Она искала слова. — Просто папа сейчас запутался. Но он вас любит.
— Если любит — почему уезжает?
Антонина не знала, что ответить. Смотрела на внука — маленького, растерянного, с дрожащими губами — и не могла найти слов.
— Потому что он эгоист.
Даша. Голос — ровный, холодный.
— Даш…
— Не надо, бабуль. Не защищай его. — Она подняла голову. Глаза сухие. — Он эгоист. Ты сама так говорила. И ты была права.
— Я не хотела, чтобы вы это слышали.
— Мы и так знали. — Даша встала. — Пойдём, Тёмка. Спать пора.
— Я не хочу спать!
— Пойдём. — Она взяла брата за руку. — Бабушка устала. И мама… Маме плохо. Не будем мешать.
Она увела Тёму в комнату. Двенадцать лет — а ведёт себя, как взрослая. Как мать.
Антонина осталась на кухне. За окном темнело. Февральский вечер — короткий, холодный.
Она достала телефон. Набрала номер сына.
Гудок. Второй. Третий. Сброс.
Сообщение: «Не могу говорить. Напишу позже».
Она написала: «Ты разбил им сердце. Обоим. Надеюсь, твоя новая жизнь того стоит».
Ответ пришёл через минуту: «Мам, я знаю, что ты думаешь. Но я не могу по-другому».
Она не ответила. Убрала телефон в сумку.
Из спальни — тишина. Марина, наверное, уснула. Или лежит без сна, смотрит в потолок. Антонина не стала проверять. Иногда человеку нужно побыть одному со своим горем.
Она оделась, вышла из квартиры. Лестница, двор, остановка. Маршрутка до метро. Всё — на автопилоте. Ноги несут сами.
В вагоне метро было пусто — поздний вечер, будний день. Антонина сидела у окна, смотрела на своё отражение в тёмном стекле.
Шестьдесят два года. Сын — уезжает в другую страну, с другой женщиной, ждёт другого ребёнка. Внуки — здесь, без отца. Невестка — одна, разбитая.
А она — посередине. Как всегда.
Дома было холодно. Она включила обогреватель, села на кровать. Не раздевалась, не включала свет.
Сидела и думала.
Тридцать восемь лет назад она родила сына. Кормила его ночами, когда он плакал. Лечила, когда болел. Утешала, когда падал. Радовалась первым шагам, первым словам, первым пятёркам.
И вот он вырос. И стал чужим.
Где она ошиблась? Когда? Может, слишком опекала? Слишком мало требовала? Слишком много прощала?
Или он просто такой — и она тут ни при чём?
Антонина не знала. И, наверное, никогда не узнает.
Телефон зазвонил. Марина.
— Да?
— Антонина… — Голос слабый, надтреснутый. — Простите, что поздно. Я просто… Хотела сказать спасибо.
— За что?
— Что сказали детям. Я бы не смогла.
— Смогла бы. Но тебе и так досталось.
Пауза.
— Он правда уезжает?
— Правда.
— И ребёнок…
— Правда.
Тишина. Потом — тихий плач. Не рыдания — просто слёзы, беззвучные, тяжёлые.
— Мариш, держись. Ради детей.
— Я держусь. — Всхлип. — Коллега один… Клиент, точнее. Сегодня спросил, всё ли в порядке. Заметил, что я сама не своя. Странно — чужой человек, а видит больше, чем муж за десять лет.
— Клиент?
— Да, заказывает у нас рекламу. Нормальный мужик, спокойный. Неважно. — Пауза. — Просто иногда хочется, чтобы кто-то спросил: как ты?
— Как ты?
— Плохо. — Голос дрогнул. — Но держусь.
Они молчали — каждая в своей темноте. Две женщины, которых связал один мужчина. И которых он теперь бросал — по-разному, но одинаково больно.
— Приезжайте завтра? — спросила Марина. — Пораньше?
— Приеду.
— Спасибо.
— Не за что. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Антонина положила телефон на тумбочку. Легла, не раздеваясь. Закрыла глаза.
Через неделю сын улетит в Дубай. Надолго. Может, навсегда — кто знает, как сложится.
А она останется здесь. С внуками, с невесткой. Собирать осколки.
Как всегда.
