Прошла неделя. Жизнь налаживалась — не сразу, по кусочкам, как заплатки на старое одеяло. Григорий выходил на крыльцо, садился на лавочку, вытягивал левую ногу. Палка рядом, прислонена к перилам. К нему заходили — Михалыч со склада, Семён Карпович, Дарья Степановна.
Домой Нина уехала в декабре. Григорий ходил уже сам — с палкой, медленно, кренясь на правую сторону, но сам. До коридора и обратно. До лестницы и обратно. Семёнов сказал: прогресс хороший, но до выписки ещё далеко, пусть лежит, разрабатывает ногу.
Утро начиналось с перевязки. Медсестра приходила в семь — та самая, круглолицая, с косынкой, которая вечно сползала набок. Звали её Люся. Она ставила на тумбочку лоток с бинтами, ножницами и какой-то бурой мазью, от которой Григорий морщился и отворачивался.
Дверь в палату скрипнула. Нина вошла тихо — привыкла за эти часы, в госпитале быстро учишься не хлопать, не стучать, не шаркать. Мужчина на второй кровати спал, отвернувшись к стене. Третья — пустая, заправлена.
— Нина. Мне нужно с тобой поговорить. Она стояла у двери палаты, рука на ручке. За дверью — Гриша, уснувший с лошадкой в кулаке. За спиной — Алексей, в десяти шагах, в госпитальном халате и тапочках. Одиннадцать лет.
Она не ответила. Стояла у двери, рука на ручке, и не двигалась. Десять шагов — а между ними одиннадцать лет. Лето на берегу, камешки по воде, голос, который она слушала бы до утра. Всё это — вот оно, в госпитальном коридоре, в халате и тапочках. — Нина?
Клавдия пришла затемно. Нина не спала — лежала, слушала, как за стеной посапывает Митенька. Половина пятого. Поезд в шесть. За окном — ночь, октябрьская, глухая. Стук в дверь — два раза коротко и один длинный.
