Окончание Медовый Спас поднялся над селом ясный, высокий, с тем особенным августовским небом, какое бывает, когда лето уже всё отдало и стоит налегке, ничего не жалея… С самого утра по улице к избе на краю села потянулись люди, и Варя, выйдя на крыльцо, в первую минуту по старой памяти обмерла: идут.
Поздний свет Молчание висело над двором — длинное, во всю её жизнь… и Николай его не торопил. Он стоял за низкой оградкой, без шапки, со своим неумелым пучком луговых трав в опущенной руке, и ждал так, как умел ждать он один: спокойно, бессрочно, всем собой.
Уходя, благослови В доме стояла тишина — особенная, на цыпочках, какая встаёт в жилье, куда уже постучалась смерть и где её, делать нечего, ждут. Пахло топлёным молоком, сухой малиной, чистыми половиками.
Дочь своей матери В избе у Пелагеиных внуков Варя осталась до утра. — Иди спать, родная, — сказала она молодой хозяйке, что так и стояла у порога, прижав руки к груди и не смея ступить ближе. — Я при ней посижу. Мне не привыкать. — Да как же… Ты ведь со схода, говорят, не отдыхавши… […
Чья же ты, родимая И тишина эта стояла в клубе долго — такая, что слышно было, как шуршит за высокими окнами первый снег. Сотни людей, поднявшихся за Варю, так и не сели. Все смотрели то на неё — белую, держащуюся рукой за грудь, — то на Клавдию, у которой ещё дрожал на губах её страшный […
Перед всем миром И долго стояла в избе тишина — такая, что слышно было, как оседает за заслонкой остывшая зола. Николай мял в руках шапку, тёмный и большой против лампы, и Варя, не оборачиваясь, видела его в чёрном стекле окна и по тому, как он стоял, поняла: что-то решил и ищет теперь слова.
Обещание Голос её пресёкся, будто оборвалась туго натянутая нить, и Антонина откинулась на подушку, ловя пересохшими губами воздух, которого не было; и Варя, похолодев, потянулась было приподнять её, дать вздохнуть, — но больная удержала её слабой рукой, одними глазами попросив не суетиться и не звать.
