Глава 14. Суд
Зал был маленький. Артём почему-то думал — будет как в кино, огромный, с колоннами. А тут — комната метров сорок, скамейки, стол судьи, клетка для подсудимого.
Холодов сидел в клетке. Постарел за эти месяцы — или Артём раньше не замечал. Худой, серый, щёки ввалились. Смотрел перед собой, ни на кого не глядя.
Народу набилось много. Журналисты, камеры, какие-то люди в костюмах. Артём с Катей сели в третьем ряду. Нина рядом, Вера — чуть дальше, у прохода.
Судья — женщина, лет пятьдесят, строгая. Зачитала обвинение. Долго, нудно — статьи, пункты, эпизоды. Артём слушал вполуха.
— …обвиняется в организации незаконного усыновления, получении взятки в особо крупном размере, а также в организации убийства четырёх человек…
Четыре человека. Кузнецова из Тольятти. Журналист, который копал в девяносто восьмом. Следователь, который вёл дело в двухтысячном. И ещё один — покупатель, который хотел пойти в полицию.
Холодов слушал без выражения. Как будто не про него.
— Подсудимый, вы признаёте вину?
— Нет. — Голос слабый, но твёрдый. — Не признаю.
Зал загудел. Судья стукнула молотком.
— Тишина. Переходим к допросу свидетелей.
Первым вызвали Семёнова.
Его привезли под конвоем — он же тоже обвиняемый, по другому делу. Сделка со следствием, но всё равно срок светит.
Семёнов выглядел спокойным. Сел на место для свидетелей, огляделся. Увидел Холодова — тот смотрел на него в упор. Семёнов отвернулся.
— Свидетель, расскажите суду о вашей работе у подсудимого.
Семёнов начал рассказывать. Монотонно, как по бумажке. Даты, имена, суммы. Как возил деньги. Как договаривался с чиновниками. Как «решал проблемы».
— Что вы имеете в виду под «решал проблемы»?
— Разное. — Семёнов пожал плечами. — Иногда — договориться. Иногда — припугнуть. Иногда — убрать.
— Убрать — это убить?
— Да.
Зал опять загудел. Судья опять стукнула.
— Сколько человек вы убили по приказу подсудимого?
— Лично — никого. Я организовывал. Четверых. Кузнецова, Ларионов, Демченко, Грибов.
— Расскажите подробнее.
И Семёнов рассказывал. Подробно. Как нанимали исполнителей. Как следили за жертвами. Как обставляли под несчастный случай.
Артём смотрел на Холодова. Тот сидел неподвижно. Только желваки ходили.
Потом вызвали Галину Петровну.
Она шла к месту медленно, держась за поручень. Постарела за эти месяцы — или Артём раньше не видел. Седая совсем, спина согнулась.
— Свидетель, назовите себя.
— Ларина Галина Петровна. Тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения.
— Вы работали в родильном доме номер два города Самары?
— Работала. С семьдесят шестого по девяносто третий.
— Расскажите суду, что вы знаете о деятельности подсудимого.
Галина Петровна говорила тихо, иногда останавливалась, собиралась с духом. Про схему, про детей, про деньги. Про то, как боялась и молчала.
— Почему вы молчали столько лет?
— Боялась. — Голос дрогнул. — У меня сын был. Семья. Он сказал — пикнешь, и им конец.
— Кто сказал?
— Холодов. Виктор Сергеевич. — Она посмотрела на него. — Он и сейчас смотрит так. Как тогда. Только теперь я не боюсь.
Холодов отвернулся.
— У защиты есть вопросы?
Адвокат — молодой, в дорогом костюме — встал.
— Свидетель, вы утверждаете, что участвовали в преступной схеме. Почему вас не привлекают как соучастницу?
— Привлекают. Дело выделено в отдельное производство.
— То есть вы даёте показания, чтобы смягчить свой приговор?
— Я даю показания, чтобы сказать правду. — Галина Петровна выпрямилась. — Сорок лет молчала. Хватит.
Перерыв на обед. Артём с Катей вышли на улицу, сели на скамейку. Нина курила в стороне — она вообще-то бросила, но тут опять начала.
— Тяжело смотреть, — сказала Катя.
— Угу.
— Он совсем не раскаивается. Видно же.
— Такие не раскаиваются. — Артём потёр лицо. — Для него это бизнес. Был. Он до сих пор думает, что прав.
— Как можно так думать?
— Не знаю. Но можно, видимо.
Нина подошла, села рядом.
— После обеда — мама.
— Знаю.
— Она справится?
— Должна.
Нина докурила, затушила.
— Я с ней поговорила. Она боится. Говорит — а вдруг не поверят? Вдруг скажут, что я всё выдумала?
— Не скажут. Документы есть, другие свидетели есть.
— Она всё равно боится.
Артём встал.
— Пойдём к ней. Поддержим.
Веру вызвали в три часа.
Она шла по проходу — маленькая, худая, в старом платье. Смотрела прямо перед собой. Руки сцепила, чтобы не дрожали.
Артём поймал её взгляд, кивнул. Она чуть улыбнулась — или ему показалось.
— Свидетель, назовите себя.
— Донцова Вера Ивановна. Тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения.
— Расскажите суду, что с вами произошло в марте тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.
Вера начала говорить. Сначала тихо, еле слышно. Потом громче.
Про роддом. Про роды. Про двойню — мальчика и девочку. Про то, как пришли люди и забрали детей.
— Кто эти люди?
— Холодов. Виктор Сергеевич. И ещё один, не помню имени.
— Что они вам сказали?
— Что я должна подписать отказ. Добровольный. — Вера сглотнула. — Я не хотела. Просила, плакала. Они сказали — подпишешь, или посадим. Скажем, что хотела убить детей. Что сумасшедшая.
— И вы подписали?
— Да. — Голос сорвался. — Мне восемнадцать было. Одна совсем. Испугалась.
Тишина в зале. Кто-то всхлипнул — Артём не понял кто.
— Что было потом?
— Потом… — Вера помолчала. — Потом сорок лет. Пустых. Я искала их. Один раз, в девяносто втором. Мне пригрозили. Показали фотографию — меня у проходной завода. Сказали — будет несчастный случай.
— И вы прекратили поиски?
— Да. Я думала — если они живы, пусть живут. Лучше не знать, чем подставить их.
— А потом?
— А потом он нашёл меня. — Вера посмотрела на Артёма. — Мой сын. Сам нашёл. Через сорок два года.
Артём почувствовал, как Катя сжала его руку.
— Вы узнали его?
— Узнала. Сразу. Он на отца похож. — Вера улыбнулась. — И дочь нашлась. Нина. Я её Надей звала, про себя. Все эти годы.
Прокурор кивнул.
— У обвинения больше нет вопросов.
Адвокат встал. Тот же, молодой.
— Свидетель, у вас есть доказательства того, что именно мой клиент принуждал вас подписать отказ?
— Доказательства? — Вера посмотрела на него. — Я его лицо сорок лет помню. Каждую ночь. Это достаточное доказательство?
— Для суда нужны документальные…
— У меня есть письмо. — Вера полезла в сумку. — Я написала его в восемьдесят третьем. Сразу после. Там всё — имена, даты, что говорили. Я его следствию отдала, копия у меня.
— Письмо, написанное вами же, не является…
— Хватит. — Судья подняла руку. — У защиты есть существенные вопросы к свидетелю?
Адвокат помялся.
— Нет, ваша честь.
— Свидетель свободен.
Вера встала. Пошла по проходу — мимо Холодова. Остановилась на секунду, посмотрела на него.
— Я тебя простила, — сказала тихо. — Давно. Иначе бы не выжила.
И пошла дальше.
Холодов смотрел ей вслед. Впервые за весь день в его глазах что-то мелькнуло. Артём не понял что. Может, удивление. Может, злость. Может, ничего.
Вечером сидели у Веры в номере гостиницы. Она, Нина, Артём. Катя ушла спать — устала.
— Ты молодец, мам, — сказала Нина. — Я бы так не смогла.
— Смогла бы. — Вера держала её за руку. — Когда надо — все могут.
— Почему ты сказала, что простила его?
Вера помолчала.
— Потому что правда. Я его ненавидела. Долго. Потом поняла — ненависть меня жрёт, не его. Он живёт себе, богатый, здоровый. А я сохну от злости. — Она пожала плечами. — Перестала. Не ради него — ради себя.
— Это трудно.
— Трудно. — Вера кивнула. — Но жить с ненавистью — труднее.
Артём молчал. Думал — а он простил? Приёмных родителей, которые его купили. Холодова, который его продал. Всех, кто знал и молчал.
Не знал ответа.
— Завтра последний день, — сказала Нина. — Приговор.
— Да. — Вера сжала её руку. — Завтра всё кончится.
Ночью Артём не мог уснуть.
Лежал, смотрел в потолок. Катя рядом дышала ровно.
Завтра приговор. Холодов сядет — это ясно. Сколько дадут? Пятнадцать лет? Двадцать? Пожизненно?
Какая разница. Ему восемьдесят один. Он умрёт в тюрьме. Или в больнице при тюрьме. Это и есть конец.
Но почему тогда не легче? Почему внутри — не облегчение, а пустота?
Может, Вера права. Может, дело не в наказании. Дело в том, чтобы отпустить.
Он закрыл глаза. Попробовал представить — отпускает. Злость, обиду, боль. Всё, что копилось.
Не получилось.
Ладно. Не сегодня. Может, потом.
Он перевернулся на бок и наконец уснул.
