— Ты чего это в одиннадцать припёрся? Я, между прочим, в десять свет гашу, у меня режим такой, я тебе сразу говорила! — Зинаида Павловна стояла в дверях кухни и смотрела на жильца так, будто он не с работы пришёл, а неизвестно откуда. — И ноги вытирай, грязи натащил полный коридор, я тут с утра мыла!
— Зинаида Павловна, смена у меня до девяти, пока с документами разберусь, пока дойду… тут двадцать минут ходьбы, сами знаете, — Геннадий стянул ботинки, поставил на коврик. Ему было неловко оправдываться, но и молчать не хотелось.
— До девяти у него! А сейчас сколько? То-то же! Электричество кто жечь будет, я что ли? У меня пенсия двенадцать тысяч, между прочим, я на эти деньги и живу, и за дом плачу, и лекарства покупаю!
Она развернулась и ушла к себе, дверью хлопнула. Геннадий постоял в тёмном коридоре, потом прошёл к себе в комнату. Две недели он тут живёт, и каждый день одно и то же — то свет не выключил, то воду не так закрыл, то поздно пришёл. Он уже жалел, что вообще сюда заселился, надо было в гостиницу какую-нибудь, пусть дороже, зато никто над душой не стоит.
Комната маленькая, обои в цветочек, кровать скрипит при каждом движении. Зато море близко, двадцать минут пешком, ради этого Геннадий и терпел.
Он лёг, не раздеваясь, уставился в потолок. В Москве оставаться не мог, это он точно знал. Слишком много знакомых, все смотрят, спрашивают — как ты, Гена, держишься? Соседи по подъезду, коллеги с завода, даже продавщица в магазине у дома, которая двадцать лет его знала, и та смотрела с жалостью. Марина с этим своим Вадимом теперь в их квартире живёт, дети к ней ушли, хотя взрослые уже, могли бы и сами решить. Андрюха, двадцать четыре года парню, звонить перестал совсем, будто отца у него и не было никогда. Катька хоть написала один раз, коротко так — пап, ты сам виноват, маму годами не замечал, она от тебя уходила, а ты даже не видел.
Может, и так. Может, и не видел. Геннадий никогда не умел про чувства разговаривать, когда Марина начинала выяснять отношения, он уходил в гараж или на дачу уезжал. Думал — перебесится, успокоится. А она, выходит, не перебесилась.
Городок этот Геннадий нашёл случайно, ткнул пальцем в карту на телефоне. Синегорск. Название красивое, море рядом, далеко от Москвы. Объявление о комнате висело на столбе у автовокзала, написано от руки, корявыми буквами — «Сдаётся комната, недорого, без вредных привычек». Он в тот же день позвонил.
— Курите? — спросила тогда хозяйка, голос строгий, как у учительницы.
— Нет.
— Пьёте?
— Нет.
— Врёте небось, все мужики врут. Ладно, приходите, посмотрю на вас.
Посмотрела, долго разглядывала паспорт, спрашивала — откуда, зачем, надолго ли. Геннадий сказал — развёлся, хочу пожить спокойно, подальше от всего. Она хмыкнула, но комнату сдала — восемь тысяч в месяц плюс половина коммуналки. Геннадий тогда даже обрадовался, думал — повезло, дёшево, чисто, хозяйка вроде бодрая, сама справляется. Про то, что она будет каждый его шаг контролировать, он тогда не подумал.
***
— Хлеб кончился, между прочим! — Зинаида Павловна стояла в дверях его комнаты, руки в боки, халат застёгнут криво. — Ты вчера булку принёс, целую булку белого хлеба, и где она теперь? Съел! А я утром встала, хотела чаю попить с хлебушком, а там пусто!
— Так я для себя покупал, Зинаида Павловна, мы же договаривались, что питаемся отдельно, — Геннадию было и смешно, и досадно одновременно.
— Для себя! А я что, голодать буду? Жилец называется! Живёт тут, хлеб мой ест, а я потом сиди голодная!
Она ушла, Геннадий вздохнул, оделся и пошёл в магазин. Спорить не хотелось, проще купить этот хлеб и не связываться.
На улице было тепло, пахло морем и чем-то цветущим. Март здесь совсем другой, не московский, мягкий какой-то, ласковый. Он дошёл до набережной, сел на лавочку, которую уже считал своей — каждый вечер сюда приходил после работы. Чайки кричали над головой, волны тихо плескались о камни, пенсионеры прогуливались по парапету.
Марина всегда говорила — ты меня не слышишь, Гена, с тобой разговаривать бесполезно, как со стенкой. Может, и так. Геннадий не любил скандалов и выяснений, когда она начинала на него наседать, он замыкался, уходил. В гараж, на дачу, к друзьям на рыбалку. А она копила обиды, копила, копила — и нашла себе того, кто слушать умеет. Этого Вадима своего, который, как выяснилось, полгода уже к ней ходил, пока Геннадий на работе был.
Двадцать шесть лет вместе прожили. Детей вырастили, квартиру обставили, дачу построили. А теперь вот он тут сидит, один, на лавочке в чужом городе, и чайки над ним орут.
В магазине взял две булки — белую и чёрную, чай, и баранки в пакете — может, хозяйка любит, кто её знает. Всё-таки старый человек, одна живёт.
— Зинаида Павловна сегодня не приходила, — сказала продавщица, молодая девчонка с веснушками на носу. — Она обычно с утра заходит, как магазин откроется, хлеб белый берёт, молоко. А сегодня не было её. Вы ей передайте привет, скажите — хлеб свежий завезли, она мягкий любит.
Выходит, её тут все знают. Маленький город, все друг у друга на виду, не то что в Москве, где можно десять лет прожить в подъезде и соседей по именам не знать.
***
Дома было тихо, непривычно тихо. Геннадий заглянул на кухню — пусто, чайник холодный, плита выключена. Баранки положил на стол, на видное место, прошёл к себе.
Через час вышел воды попить. Баранки так и лежали, никто их не трогал. Дверь в комнату хозяйки была приоткрыта, свет не горел. Геннадию стало как-то не по себе — вдруг случилось что?
— Зинаида Павловна? Вы тут?
— Чего тебе? — голос глухой, невнятный, совсем не такой как обычно.
Геннадий толкнул дверь, заглянул. Она сидела на кровати, спиной к стене, смотрела в окно. На тумбочке рядом стояла фотография в рамке — парень молодой, в военной форме, улыбается.
— Вы в магазин сегодня не ходили, продавщица спрашивала, беспокоилась. Говорит, вы обычно с утра приходите.
— Тебе-то что за дело?
— Да ничего, просто… Хлеб вот принёс, белый, как вы любите. И баранки, на кухне лежат.
Она не ответила, продолжала смотреть в окно. Геннадий хотел уйти, но почему-то остановился. Может, эта фотография на тумбочке, может, её голос — что-то его задержало.
— Это кто у вас на фотографии?
— Сын мой. Витя.
— А он где сейчас?
Зинаида Павловна повернулась к нему, и Геннадий увидел, что лицо у неё серое какое-то, постаревшее, будто за одну ночь на десять лет состарилась.
— В земле. Семь лет уже.
Геннадий не знал, что ответить. Стоял на пороге как дурак, слова все куда-то делись.
— Извините, — только и смог выдавить.
— Да чего извиняться-то, ты ж не виноват ни в чём.
Она поднялась, прошла мимо него на кухню, поставила чайник на плиту.
— Садись, раз пришёл. Чай пить будем, с баранками твоими.
Витя погиб в аварии, рассказывала Зинаида Павловна, наливая чай в кружки. Ехал вечером с работы, он дальнобойщиком был, грузы возил. Какой-то лихач вылетел на встречную, лоб в лоб. Витя на месте, тот тоже. Тридцать восемь лет сыну было, жена молодая, Оля, и дочка Настенька, пять лет тогда ей было. Через полгода после похорон Оля собрала вещи и уехала к своим родителям в Краснодар, забрала Настю.
— Я её не виню, Олю-то, — Зинаида Павловна грела руки о кружку, пальцы у неё были узловатые, с набухшими венами. — Ей тяжело тут было, всё о Вите напоминало. Сначала звонила ещё, потом всё реже, реже… Сейчас на Новый год эсэмэску пришлёт, поздравит, и всё. Внучку два раза видела за эти годы, приезжали они как-то. Большая уже Настенька, двенадцать лет, меня не помнит совсем, конечно, маленькая была, когда уехали.
— А муж ваш?
— Коля двенадцать лет назад умер, сердце прихватило, скорая не успела. Вот так и живу одна с тех пор. Сначала Коли не стало, потом Витеньки…
Чай был крепкий, терпкий, она заваривала прямо в кружке, без пакетиков. Так мать Геннадия заваривала, когда он ещё маленький был.
— Ты сам-то чего сюда приехал? — спросила Зинаида Павловна, глядя на него поверх кружки. — Вижу же, не от хорошей жизни. У нас такие не селятся, у нас или местные, или курортники летом.
— Развёлся я. Жена другого нашла.
— Ну, это сейчас модно, чуть что — сразу развод. Раньше терпели, жили как-нибудь.
— Двадцать шесть лет прожили.
Зинаида Павловна посмотрела на него по-другому, внимательно.
— Это серьёзно уже, это не год и не два. И что, сам ушёл или погнали?
— Она ушла. К другому. Дети взрослые уже, но с ней остались.
— Бывает такое, — она отпила чай, помолчала. — Мой Витька тоже чуть не развёлся, года за два до того самого. Невестка ему плешь проедала — денег мало, квартира маленькая, машина старая, у подружек мужья вон какие, а ты что. Он терпел, терпел, уже и сам подумывал уйти… А потом бац — и нету его. И денег этих не надо, и квартиры, и машины.
Она поставила кружку на стол.
— Ладно, хватит тут рассиживаться. Посуду за собой помой, я за тебя прибирать не нанималась.
***
Через неделю Геннадий устроился на склад в порту. Работа несложная — грузы принимать, накладные проверять, следить, чтобы ничего не пропало. Зарплата небольшая, тридцать тысяч, но на комнату и еду хватало, ещё и оставалось немного. После работы он шёл на набережную, сидел на своей лавочке, смотрел на море.
Зинаида Павловна по-прежнему ворчала — то не так, это не эдак — но уже как-то по-другому, без злости. И Геннадий заметил, что она стала оставлять ему на плите то щи, то кашу какую-нибудь. Он не спрашивал, она не говорила, просто кастрюлька стояла на плите, накрытая крышкой.
Иногда он покупал рыбу у местных рыбаков, свежую, только что из моря. Приносил домой.
— Это что ещё такое? — Зинаида Павловна смотрела на пакет с подозрением.
— Ставрида. Сегодняшняя, утром поймали.
— И что мне с ней делать прикажешь?
— Пожарить можно. Или в духовке запечь.
— Ишь ты, запечь! Может, ты ещё и готовить умеешь?
— Немного умею. Но у вас лучше получится, это точно.
— Давай сюда свою ставриду, — она забрала пакет и ушла на кухню.
Через полчаса по дому поплыл запах жареной рыбы с луком. Геннадий сидел у себя в комнате, читал местную газету — объявления, новости, прогноз погоды.
— Иди ужинать, стынет всё! — крикнула Зинаида Павловна из кухни.
На столе стояли две тарелки. Рыба с хрустящей корочкой, картошка варёная, салат из огурцов с помидорами.
— Салат откуда? — удивился Геннадий.
— С огорода, откуда ещё. У меня теплица есть, между прочим, за домом. Огурцы свои, помидоры, зелень всякая. Ты что думал, я тут только телевизор смотрю?
Ели не разговаривая, но тишина была спокойная, не тяжёлая. За окном темнело, птицы какие-то кричали во дворе.
— Завтра работаешь? — спросила она, убирая тарелки.
— С восьми.
— Соберу тебе с собой поесть. А то на ваши пирожки портовые смотреть страшно, не то что в рот брать. Желудок испортишь.
***
В апреле Зинаида Павловна слегла. Температура под тридцать девять, кашель такой, что в соседней комнате слышно. Геннадий вызвал врача из поликлиники, пожилой мужик пришёл, послушал, выписал антибиотики и постельный режим.
— Простуда, ничего страшного, но в её возрасте надо поберечься, — сказал врач Геннадию в коридоре. — Лежать, пить побольше, лекарства по часам. Есть кому присмотреть за ней?
— Есть, — ответил Геннадий. — Я присмотрю.
Три дня он варил ей куриный бульон, носил чай с мёдом и лимоном, менял компрессы. Она ворчала — не так подушку положил, чай слишком горячий, окно закрой, дует, одеяло не то принёс — но уже без прежней злости, скорее по привычке. Геннадию даже показалось, что ей приятно, что кто-то о ней заботится, хотя вслух она бы в этом ни за что не призналась.
На четвёртый день температура спала, она встала, оделась в свой халат и вышла на кухню.
— Развёл тут бардак, пока я лежала, — проворчала, оглядывая посуду в раковине. — Ладно, сама помою.
— Я помою, вам ещё лежать надо, доктор сказал.
— Сказала — сама помою! Иди давай на работу, опоздаешь ещё.
Геннадий ушёл, а когда вернулся вечером, на столе стоял борщ в кастрюле и котлеты на сковородке, ещё тёплые.
— Ты чего, тебе же нельзя, только встала! — Геннадию стало даже обидно за неё.
— Я уже здоровая, хватит меня хоронить. Садись ешь, пока горячее.
Он сел, стал есть. Борщ был густой, наваристый, со сметаной, с укропом — такой мать когда-то варила, давно, в детстве ещё.
— Вкусно. Спасибо.
— Ешь давай, нечего разговаривать.
***
В мае позвонила Катька.
— Пап, ты где вообще? Мы тебя ищем, на даче был — там всё заросло, соседи говорят, месяца два тебя не видели.
— В Синегорске я. Это на юге, у моря.
— Зачем? Что ты там делаешь?
— Живу. Работаю.
Катька помолчала, Геннадий слышал в трубке её дыхание.
— Пап, мы переживаем за тебя. Я переживаю. Может, вернёшься домой?
— Зачем мне возвращаться, Кать? Квартира теперь мамина, на дачу ездить смысла нет, я там один буду как сыч сидеть.
— Ну… не знаю. Андрюха вот жениться собирается, в июне свадьба. Он тебя позвать хотел, но стеснялся звонить после всего.
Геннадий не знал, что ответить. Андрюха с тех пор, как он уехал, ни разу не позвонил, не написал, а тут вдруг свадьба, вдруг позвать хотел.
— Подумаю, — сказал он наконец.
— Пап, ты не обижайся на нас, ладно? Мы тогда не знали, как себя вести, мама плакала, говорила, что ты её бросил, что тебе на неё всегда было наплевать… Мы ей верили. А потом уже, позже, она сама рассказала, что это она… ну, что она первая. Что этот Вадим уже полгода был, пока вы ещё вместе жили. Андрюха тогда очень злился на неё, они даже поругались сильно.
— Она меня бросила, Кать. Не я её.
— Я знаю. Теперь знаю. Прости нас, пап.
Вечером Геннадий сидел на кухне, смотрел в окно. На душе было муторно, всё это разворошило, воспоминания полезли. Зинаида Павловна вошла, ничего не говоря поставила перед ним чашку чая.
— Чего смурной сидишь?
— Дочка звонила. Сын жениться собирается, на свадьбу зовут.
— Ну так и езжай. Чего тут думать-то? Дети есть дети, сын женится, отец должен быть рядом.
— Не знаю я… Столько времени не общались, а тут вдруг…
— Чего не знать? — Зинаида Павловна села напротив, посмотрела на него строго. — Дурак ты, Геннадий. Сын есть сын, какая разница, кто там первый не позвонил. Жизнь короткая, оглянуться не успеешь. Езжай, пока зовут.
— А вы тут как одна будете?
Она отвернулась к окну.
— Да что мне сделается. Жила одна, и ещё поживу. Не первый год.
— Я ненадолго съезжу. На неделю, может, на десять дней.
— Да хоть на месяц езжай. Комнату за тобой придержу, никому не сдам.
Она не сразу ответила, потом добавила тише:
— Чай-то пей, остынет.
***
Геннадий вернулся через десять дней. Свадьба была небольшая, человек тридцать, в кафе недалеко от дома. Невеста хорошая оказалась, спокойная, с добрым лицом, на Андрюху смотрела так, что сразу видно — любит. Андрюха подошёл к отцу перед началом, обнял неловко, сказал — пап, прости, что не звонил, дурак был, сам не знаю, чего на тебя взъелся. Катька обнимала, плакала, говорила — папочка, как хорошо, что ты приехал.
Марину Геннадий тоже видел, издалека. Она сидела за столом с этим своим Вадимом, смеялась чему-то. Увидела Геннадия, кивнула. Он кивнул в ответ. Подходить не стал, и она не подошла.
В Синегорск ехал поездом, смотрел в окно на проплывающие мимо поля и перелески. Хорошо, что уехал тогда из Москвы, правильно сделал. Там бы так и сидел в своей тоске, а тут всё-таки другое — море, воздух другой, и есть куда вечером прийти.
Зинаида Павловна встретила его на пороге, будто ждала.
— Явился наконец? Заходи давай. Ужинать будешь?
— Буду.
— Руки мой и за стол садись.
Он мыл руки, она гремела посудой на кухне. Всё как обычно, будто и не уезжал никуда.
За ужином она расспрашивала про свадьбу, про детей, про невестку. Геннадий рассказывал, она кивала, подливала ему чай.
— Хорошо, что съездил, — сказала она, убирая тарелки. — Правильно сделал. Дети есть дети, обижаться на них — последнее дело.
— Вы бы тоже съездили, Зинаида Павловна. К внучке, в Краснодар. Тут лететь-то час всего.
Она покачала головой.
— Оля звала на Настин день рождения, в июне будет. Я сказала — подумаю.
— Ну и чего тут думать? Езжайте, пока зовут. Внучке двенадцать лет, через пару лет у неё свои дела начнутся, подружки, мальчики всякие, не до бабушки будет. Сейчас надо ехать, потом поздно будет.
Она долго не отвечала, смотрела в окно. Потом вздохнула.
— Ладно, может и съезжу. Посмотрим. Ты посуду-то помой, нечего рассиживаться.
***
В июне Зинаида Павловна улетела в Краснодар. Геннадий отвёз её в аэропорт, помог сдать чемодан, проводил до выхода на посадку.
— Ты тут без меня ничего не сломай и не испорти, — говорила она, поправляя сумочку на плече. — Цветы в доме поливай, я тебе написала какие когда. В теплице огурцы, их каждый день надо, утром и вечером. И форточку на кухне на ночь не открывай, сквозняк будет.
— Полью. Не открою. Не волнуйтесь.
— И ешь нормально, я тебе котлет наготовила, в холодильнике стоят, и суп есть. Не питайся своими пирожками портовыми.
— Хорошо, Зинаида Павловна.
— Ну… ладно тогда, — она потопталась на месте, не зная, что ещё сказать. — Пойду я.
Повернулась, пошла к выходу. Потом вдруг остановилась, обернулась.
— Геннадий!
— Что?
— Спасибо тебе. За всё.
И ушла, не оглядываясь больше.
Геннадий вернулся домой. Сел на кухне, налил себе чаю. Тихо было, непривычно тихо, только часы тикали на стене. Во дворе цвела яблоня, белые лепестки летели по ветру, садились на подоконник.
Через неделю Зинаида Павловна позвонила.
— Как ты там? Огурцы поливаешь?
— Поливаю, не волнуйтесь. Цветы тоже, всё по вашему списку. Как вы там, как внучка?
— Настенька… хорошая она, — голос у Зинаиды Павловны дрогнул. — Большая уже, красивая. На Витю похожа, когда маленький был. Я тут ещё на недельку останусь, Оля просит, говорит — поживите, мама, отдохните. И Настенька привыкла уже, не отпускает, бабушка да бабушка.
— Оставайтесь, конечно. Я тут присмотрю за всем.
— Ты мне не командуй! — сказала она, но голос был совсем не сердитый, даже весёлый какой-то. — Ладно, до связи. Котлеты-то ешь, не забывай!
Геннадий положил трубку. Постоял, посмотрел в окно. Потом пошёл в теплицу, поливать огурцы.
Автор: G.I.R
