Сильная

Девятый день выпал на четверг. Галина встала в пять утра.

К девяти она уже накрыла стол. Кутья, блины, пироги с капустой — мать такие любила. Селёдка под шубой, хотя какая шуба на поминках, но соседка Тамара сказала — надо, люди ждут. Люди — это пять старушек с маминого двора, две её бывшие товарки и дядя Гена из третьего подъезда, который на всех похоронах района сидит, никто уже и не помнит, чей он родственник.

Жанна позвонила в одиннадцать.

— Галь, я выезжаю, буду к часу. Пробки жуткие, сама понимаешь.

— Поминки в двенадцать, — сказала Галина.

— Ну я же не виновата, что пробки! Начинайте без меня, я подъеду.

Галина положила трубку и пошла переставлять салат, который уже подтёк.

Жанна приехала в половине второго. В чёрном платье, которое ей очень шло, — Галина такие видела в витрине торгового центра, когда ходила за продуктами. Стоило оно, наверное, как её зарплата за месяц. Или за два.

— Ой, как я устала, — Жанна села за стол, обмахиваясь рукой, — Четыре часа в дороге! Это же ненормально, Галь, честное слово. Москва встала просто.

Соседки закивали сочувственно. Бедная Жанночка, из самой Москвы приехала, такая даль.

— Мамочка наша, — Жанна взяла рюмку с водкой, накрытую куском чёрного хлеба, — Как же так… Я даже не успела толком попрощаться. Всё работа, работа, Артём со своими проблемами… А теперь вот…

Она прижала салфетку к глазам. Тушь, впрочем, не потекла — водостойкая, видимо.

Галина молча подлила соседке чай.

После поминок Жанна попросила вызвать ей такси.

— Галь, ты тут пока приберись, ладно? Я в гостиницу, голова раскалывается. Давление, наверное, скачет, я же на таблетках теперь.

— А посуда?

— Ну Галь, ну какая посуда, я еле на ногах стою! Завтра к нотариусу вместе сходим, в десять, не забудь. Да, и надо ещё мамины вещи разобрать, там же столько всего… Ну ладно, это потом. Пока!

Дверь хлопнула. Галина посмотрела на стол: грязные тарелки, стаканы с присохшими остатками киселя, мятые салфетки. На всё про всё ушло часа три. Пока перемыла, пока полы протёрла, пока мусор вынесла — уже стемнело.

Она села на кухне и закурила. Бросила пять лет назад, но сейчас почему-то захотелось. Пачку нашла в кармане маминого халата, когда вещи собирала.

За окном горел фонарь, тот самый, который мать просила починить ещё прошлым летом, но ЖЭК всё тянул. Галина тогда сама нашла электрика, сама заплатила.

Как и за ремонт, и за технику, и за всё остальное.

К нотариусу Жанна опоздала на двадцать минут.

— Пробки, — сказала она, падая на стул рядом с Галиной, — Это какой-то ад, честное слово.

Нотариус, сухая женщина лет шестидесяти, посмотрела на неё поверх очков и открыла папку.

— Зачитываю последнюю волю Зои Васильевны…

Квартира — Жанне. Галина слушала и не слышала. Слова доходили как сквозь вату: «младшей дочери», «так как у неё сын», «жизнь не сложилась».

— Старшей дочери Галине завещаю памятные вещи: шкатулку с украшениями, семейный фотоальбом и шаль. У неё всё есть, она сильная и сама справится.

Жанна взяла Галину за руку. Ладонь у неё была мягкая, ухоженная, пахла каким-то дорогим кремом.

— Галь, ну ты же понимаешь… У меня Артём, а у тебя… Мама хотела как лучше. Ты же не обижаешься?

Галина посмотрела на сестру. На маникюр — ровные бежевые ногти с каким-то узором. Сумка небрежно висела на спинке стула, кожаная, с золотой застёжкой. Серёжки — не бижутерия, точно.

«У неё всё есть».

Ремонт в этой квартире Галина делала два года. Откладывала с каждой зарплаты, экономила на всём. Трубы поменяла, окна пластиковые поставила, полы перестелила. Четыреста тысяч с лишним.

Холодильник купила, когда старый сломался. Стиральную машину. Телевизор, потому что мать жаловалась — старый плохо показывает.

Коммуналку платила пятнадцать лет. «Пенсия маленькая, Галочка, ты же понимаешь».

— Нет, — сказала Галина. — Не обижаюсь.

Встала и вышла.

На улице было холодно, ноябрь уже вовсю хозяйничал. Галина застегнула куртку — старую, ещё позапрошлогоднюю, всё руки не доходили новую купить — и пошла к остановке.

Позвонила Жанна, когда она уже села в маршрутку.

— Галь, ты куда пропала? Я тебя жду, нам же ещё документы обсудить надо!

— Какие документы?

— Ну, по квартире. Мне в Москву завтра, а тут переоформлять всё надо, бегать по инстанциям. Ты же на месте, тебе проще. Я тебе доверенность оставлю, ладно?

Маршрутка тряхнула на повороте. За окном мелькнул серый двор с голыми тополями.

— Галь? Ты слышишь? Алло?

— Слышу.

— Ну так что, сделаешь? Я тебе потом компенсирую как-нибудь, ну там… ну не знаю, привезу чего-нибудь из Москвы.

— Нет.

— Что — нет?

— Не буду. Справляйся сама. Ты теперь собственница.

Галина нажала отбой и выключила телефон.

Дома она достала из шкафа бутылку вина — стояла с прошлого Нового года, так и не открыли — налила себе полный стакан и села за кухонный стол.

Обои в углу отклеивались. Она заметила это ещё летом, хотела подклеить, да всё некогда было. То к матери съездить, то продукты отвезти, то в собес её сопроводить.

Батарея еле грела. Хозяин квартиры обещал разобраться, но это он обещал ещё в сентябре.

Съёмная однушка на окраине, с видом на промзону. Сорок семь лет. Ни квартиры, ни семьи, ни накоплений.

«Ты сильная, ты справишься».

Галина вспомнила, как двенадцать лет назад привела домой Володю. Познакомились на работе, он был из другого отдела. Два месяца встречались, она уже думала — ну вот, наконец. Тридцать пять ей тогда было. Не девочка уже, но и не поздно ещё.

Мать посмотрела на него и сказала потом, когда он ушёл:

— Ты что, серьёзно? Этот? Он же альфонс, за версту видно. На квартиру твою нацелился.

— У меня нет квартиры, мам.

— На мою тогда! Женится, тебя заберёт, а я тут одна подыхать буду? Ты обо мне подумала вообще?

Галина тогда не нашла что ответить.

Володя позвонил через неделю, она не взяла трубку. Через месяц перестал звонить. А она так и не поняла, был он альфонсом или нет. Теперь уже и не узнает.

Телефон зажужжал — Жанна. Галина смотрела на экран, пока не погас. Потом достала сим-карту и сломала её пополам.

На следующий день купила новую. Номер дала только Тамаре и на работу.

— Правильно сделала, — сказала Тамара, когда Галина рассказала ей всё через неделю. Они сидели у Тамары на кухне, пили чай с вареньем. — Давно пора было. Я тебе сколько лет говорила — хватит быть для всех удобной.

— Я не думала, что мать так…

— А я думала. Прости, Галь, но думала. Жанка всегда любимая была. Приедет раз в год, конфет привезёт, пошушукается — и мать счастлива. А ты каждые выходные, как на работу… Она это за должное принимала.

Галина молчала. Чай остывал.

— И что теперь? — спросила Тамара.

— Не знаю. Жить, наверное.

— Вот и живи. Для себя, наконец-то.

Для себя. Галина попробовала это слово на вкус. Странное какое-то. Непривычное.

Три года спустя

Галина стояла в отделе косметики и смотрела на баночку с кремом. Маленькая такая, граммов пятьдесят, а стоит — как она за неделю на продукты тратила.

— Вам помочь? — подошла продавщица.

— Нет, спасибо. Я просто смотрю.

Она уже развернулась уходить, когда вдруг остановилась. А почему, собственно, нет? Кому она теперь должна отчитываться? Кто скажет: «Галочка, зачем тебе это, лучше бы отложила»?

Никто.

Галина взяла баночку и пошла на кассу. Руки немного дрожали, когда доставала карту. Глупо, конечно. Взрослая женщина, а крем купить — целое событие.

Дома она долго рассматривала покупку. Открыла, понюхала — пахло чем-то цветочным, дорогим. Нанесла на руки, на лицо. Села перед зеркалом и вдруг расплакалась.

Не от горя. От чего-то другого, чему она не знала названия.

Квартиру она сменила через полгода. Нашла вариант получше — тоже съёмная, но светлая, на втором этаже, с окнами во двор. Под окнами детская площадка, по утрам там галдели дети. Раньше бы её это раздражало, а теперь — нет. Жизнь какая-то, движение.

На подоконнике она развела цветы. Фиалки, герань. Поливала по вечерам, разговаривала с ними иногда. Тамара смеялась: «Ты, Галька, совсем одичала, с цветами болтаешь». А Галина не обижалась. С цветами спокойно. Они не просят, не требуют, не манипулируют.

Денег стало больше. Не то чтобы она вдруг разбогатела — просто раньше всё уходило. Матери на коммуналку, на лекарства, на «перехвати до пенсии». Жанне на «займи, я отдам». Теперь — только себе.

Непривычно было. Стояла в магазине перед полкой с сырами и думала — а можно ведь взять тот, который подороже. Никто не скажет: «Зачем тебе, обычный ничем не хуже».

Записалась в бассейн. Врач сказал — надо двигаться, давление шалит. Первый раз пришла, переоделась в купальник и долго стояла у бортика, не решаясь войти. Стеснялась своего тела, своих пятидесяти лет, своей неуклюжести. А потом плюнула и прыгнула. Вода приняла её, подхватила. И Галина вдруг поняла, что плачет. Прямо в воде, чтобы никто не видел.

С Костей она познакомилась в поликлинике. Очередь к терапевту — длинная, скучная. Он сидел рядом, листал какой-то журнал про рыбалку.

— Клюёт? — спросила Галина, сама не зная зачем.

Он поднял глаза. Обычное лицо, немолодое, с морщинами вокруг глаз. Но глаза — внимательные, спокойные.

— Да не особо, — усмехнулся он. — Журнал дурацкий, но делать нечего. Вы тоже к Маргарите Львовне?

— Ага. Давление.

— И у меня. Говорит — двигаться надо, нервничать меньше. Легко ей говорить.

— Это точно.

Разговорились. Его звали Константин, Костя. Вдовец, двое взрослых детей, живут отдельно. Работает, но уже на полставки, возраст. Спокойный такой, немногословный. Из тех мужчин, которые не обещают золотые горы, зато слово держат.

Через неделю он позвонил. Галина номер оставила сама, на всякий случай. Хотя не верила, что позвонит.

— Галина, это Константин, из поликлиники. Помните?

— Помню.

— Я тут на рынок собрался, за картошкой. Может, вместе съездим? У меня машина, а вам, может, тоже чего надо. Помогу донести.

Галина чуть не рассмеялась. Картошка. Не ресторан, не цветы — картошка. Почему-то именно это и подкупило.

— Давайте.

На рынке они ходили между рядами, щупали помидоры, торговались с бабками за лук. Костя нёс её сумки, она выбирала яблоки — те, что покислее, она сладкие не любила. Обычный день, обычные дела. Но Галина вдруг поймала себя на мысли, что ей хорошо. Просто хорошо, без причины.

Потом они стали видеться. Не часто — раз в неделю, иногда два. Никаких громких слов, никаких обещаний. Он приезжал, они гуляли, или сидели у неё на кухне, пили чай. Разговаривали о разном, о пустом. Молчали — тоже хорошо было.

Однажды он остался ночевать. Галина думала — будет неловко, стыдно, в её-то годы. А оказалось — нет. Оказалось — нормально. Тепло. Живое.

Про Жанну она старалась не думать. Номер сменила, соцсети почистила. Но Тамара иногда рассказывала — та ещё общалась с кем-то из маминых соседок, сплетни расходились быстро.

— Продала квартиру-то Жанка твоя, — сказала Тамара как-то вечером. Сидели у неё на кухне, пили чай. — Через год после похорон. Пять миллионов, говорят, выручила.

— И что?

— А ничего. Спустила всё за два года. Артёмке машину купила — разбил через полгода. Свадьбу ему справила — развёлся. Сама в какой-то бизнес влезла, салон красоты с подружкой открывали. Прогорели за три месяца.

Галина молча помешивала чай. Ложечка звякала о край чашки.

— А потом мужика себе нашла, — продолжала Тамара. — Моложе её, представляешь? Ну и что ты думаешь? Ушёл. И денежки прихватил, какие оставались.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Да Зинаида рассказывала, соседка ваша бывшая. Жанка ей звонила, плакалась. Просила денег занять, представь себе! Зинаида, конечно, послала её подальше. Говорит — наглости-то сколько, мне самой на лекарства не хватает!

Галина смотрела в окно. Темнело уже, фонари зажглись.

— Сейчас, говорят, в Подмосковье где-то живёт, — Тамара понизила голос. — В комнате, в коммуналке. С работой плохо — пятьдесят три года, кому такие нужны. Артём не помогает, у него «своя жизнь».

— Поделом, — сказала Тамара после паузы. — Прости, Галь, я знаю, она сестра тебе. Но сама виновата. Всю жизнь на чужом горбу ехала, думала — так и будет всегда.

Галина ничего не ответила. Не радовалась, не злорадствовала. Внутри было пусто. Как будто всё это — про кого-то чужого, незнакомого.

Звонок раздался вечером, в конце сентября. Они с Костей готовили ужин — он резал овощи для салата, она ставила воду на макароны. Завтра собирались ехать смотреть дачу. Галина копила три года, и наконец набралась нужная сумма.

Номер был незнакомый. Она обычно такие не брала, но тут почему-то ответила.

— Галочка? — голос был хриплый, чужой почти. — Это я, Жанна. Не бросай трубку, пожалуйста.

Галина замерла. В кастрюле зашумела закипающая вода.

— Галь, я знаю, мы поссорились тогда…

— Мы не ссорились.

— Ну… отдалились. Но я же твоя сестра, Галь. Единственная. Родная кровь. Мама бы не хотела, чтобы мы вот так…

— Мама хотела, чтобы я всю жизнь на вас работала. И ты хотела того же.

— Галь, ну что ты такое говоришь… — Жанна всхлипнула. — Я сейчас в такой ситуации… Ты не представляешь. Артём не помогает, совсем. Мужик этот… ну ты знаешь, наверное… ушёл, сволочь. Забрал всё, что было. Здоровье ни к чёрту, давление скачет, а на лекарства… Галь, мне бы хоть немного, на первое время. Я отдам, честное слово! Ты же всегда выручала…

Галина смотрела в окно. Внизу, во дворе, старушка выгуливала маленькую собачку. Та крутилась у её ног, виляла хвостом.

— Ты справишься, Жанна, — сказала Галина. — Ты сильная. Мама так говорила.

И положила трубку.

Костя выглянул из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Кто звонил?

— Никто, — сказала Галина. — Уже никто.

Она подошла к окну. Обычный вечер, обычный двор. Площадка, качели, старушка с собакой. Где-то хлопнула дверь подъезда, засмеялись дети.

Её собственный вечер. Её собственная жизнь. Первый раз за пятьдесят лет — по-настоящему своя.

— Костя, — позвала она. — Давай завтра пораньше выедем? Хочу успеть яблоню посадить. Пока земля мягкая.