— Пять двести? — Сергей ткнул пальцем в длинную бумажную ленту чека, лежащую на столе. — Марин, ты издеваешься? У меня страховка на носу, а ты ползарплаты в магазине оставила.
Марина с шумом опустила тяжелый пакет на пол.
— А мне что оставалось? — она устало села на табуретку, даже куртку снимать не стала. — Мать твоя позвонила в семь утра. В трубку ревет. Говорит, в холодильнике шаром покати, пенсию задержали, есть нечего. Говорит, с кровати встать не могу, сил нет. Я что, должна была ее послать?
Сергей подошел к окну, со злостью дернул штору. За стеклом валил мокрый снег, залепляя обзор.
— Да каждый месяц у нее одно и то же. То пенсию задержали, то кошелек вытащили, то крыша потекла.
— Сереж, ну мать же, — Марина расстегнула молнию, ей стало жарко. — Семьдесят лет человеку. Врач велел на белок налегать. Витамины, говорит, нужны. Я ж не повезу ей пустые макароны, у нее желудок слабый. Вон, смотри: телятина парная, творог, икра по акции, сыр. Всё по списку.
Сергей стиснул зубы. Список этот он знал наизусть.
— Мы сами-то икру только на Новый год видим. А телятину я вообще забыл, когда ел.
— Ой, всё, не начинай, — Марина махнула рукой. — Отвозить сам будешь. Мне отчет дописывать надо, начальник и так косо смотрит. Да и соскучилась она, сына хотела повидать.
Сергей молча сгреб пакеты. Ручки врезались в ладони.
— Ладно. Отвезу. Но ты ей передай: в следующем месяце лавочка закрывается. Кредит за ремонт платить нечем будет, если мы продолжим этот банкет оплачивать.
Он вышел в прихожую, долго не попадал «собачкой» в замок молнии на куртке. Марина вышла следом.
— Ты там только не груби, ладно? — попросила она тихо. — Пакеты поставь, спроси, как здоровье, и уезжай. Не надо нервы мотать.
— Постараюсь, — буркнул он и хлопнул дверью.
До матери по пробкам полз минут сорок. Сергей барабанил пальцами по рулю, считал в уме. Двенадцать тысяч — страховка. Пятнадцать — банку. Семь — за квартиру. Если так пойдет, придется по ночам таксовать.
Машину бросил у подъезда старой пятиэтажки. Домофон, как всегда, не работал, дверь нараспашку. Сергей взлетел на третий этаж, нажал кнопку звонка.
За дверью долго шаркали, возились с замком.
— Кто там? — отозвалась мать слабо, еле слышно.
— Я это, мам. Сергей. Продукты привез.
Замок наконец щелкнул. На пороге, опираясь на палочку, стояла Тамара Петровна. Халат старый, байковый, волосы в разные стороны, вид совсем больной.
— Ой, сынок… — она потянулась было обнять, но пакеты мешали. — Приехал-таки… А я уж думала, всё, конец мне тут. Лежу пластом, давление двести…
— Привет, мам, — Сергей занес пакеты на кухню, сгрузил на стол. — Таблетки-то пила?
— Пила, всё пила… — закивала она, семеня следом. — Толку-то. Бульончику бы горячего, да сварить не из чего… Пенсию, ироды, третий день не несут.
Она подошла к столу, заглянула в пакет. Глаза, только что тусклые, вдруг хищно блеснули, пробежались по этикеткам.
— Ой, колбаска сырокопченая… — прошептала она. — Спасибо, сынок. Мариночке спасибо. Дай вам бог здоровья. А то мать тут совсем одна, никому не нужная…
— Да ладно тебе, — Сергей переминался с ноги на ногу. Душно у нее, батареи жарят на полную. — Мы ж помогаем.
— Помогаете, помогаете… — Тамара Петровна быстро сунула палку колбасы в холодильник. — Ну, иди, иди. Не держу. Дела, поди, работа… А я полежу.
Сергей кивнул.
— Поправляйся давай. Я побежал.
Выскочил из подъезда, сел в машину. Завел мотор, включил печку. Похлопал по карманам — пусто. Барсетка. Оставил на кухне, на столе, когда пакеты ставил. А там права, паспорт, карточки — вся жизнь.
Выругался вслух, заглушил мотор и побежал обратно.
Дверь в квартиру оказалась не заперта. Видимо, мать забыла на верхний оборот закрыть, а нижний у нее заедал вечно. Сергей дернул ручку.
— Мам, это я, документы забыл! — крикнул с порога.
Тишина. Никто не ответил.
Зато с кухни доносился шум. Посуда звякала, телевизор орал, и мужской голос ржал — громко, сыто.
Сергей нахмурился. Стянул ботинки, чтоб не топать, и прошел по коридору.
На пороге кухни он так и застыл.
За столом, который он пять минут назад заставил продуктами, по-хозяйски развалился Вадим — младший брат. Лоб здоровый, тридцать лет, а нигде не работает года три уже, всё «себя ищет».
Сидит Вадим, ногу на ногу закинул. Перед ним тарелка — гора колбасы с сыром. В одной руке бутерброд с икрой, масло толстым слоем намазано, в другой — пульт.
А Тамара Петровна, забыв про палочку и давление, у плиты суетится. Телятину жарит. Сковородка шкворчит, масло брызжет.
— Ешь, Вадичка, ешь, — приговаривает она звонко, бодро так. — Маринка мясо хорошее взяла, свежее. Тебе силы нужны. Ты ж у меня талантливый, тебе для вдохновения надо.
— Нормально, — чавкает Вадим, в телевизор уставился. — А бабла они не отстегнули? Мне на интернет кинуть надо, отрубили уже.
— Не дали, жмоты, — мать ловко перевернула стейк. — Самим, говорят, не хватает. На тачке ездят, ремонт отгрохали, а матери с братом копейку зажали. Ну ниче, я в следующий раз скажу, что на операцию надо. Раскошелятся, куда денутся.
Сергей шагнул вперед. Половица предательски скрипнула.
Вадим обернулся. Аж поперхнулся, кусок колбасы изо рта выпал.
Тамара Петровна лопатку выронила.
— Ой… Сережа… — схватилась за грудь, и вот теперь, кажется, по-настоящему испугалась. — Ты ж уехал…
— Вернулся, — Сергей подошел к столу, взял свою барсетку. — Удачно, смотрю, вернулся.
— Сынок, это не то… — затараторила мать, спиной Вадима прикрывает. — Братик просто зашел, проведать… Он голодный был, с собеседования шел…
— С собеседования? — Сергей смерил брата взглядом. Тот сидел в растянутой майке-алкоголичке и трениках с пузырями на коленях. — В таком виде теперь на работу берут?
— Да не твое дело! — огрызнулся Вадим, но со стула привстал на всякий случай. — Я дома! У мамы!
— У мамы? — Сергей посмотрел на Тамару Петровну. — Значит, помирала с голоду? Пенсию не принесли?
— Не принесли! — взвизгнула мать. — И вообще, имею право своего ребенка кормить!
— Ребенку тридцатник, мам. Это он тебя кормить должен. А выходит, тебя кормим мы с Мариной, а ты этому трутню в клюве носишь.
— Не смей так брата называть! — Тамара Петровна кулаком по столу стукнула. — Он свой путь ищет! А ты… Сухарь ты! Только о деньгах и думаешь! Тебе для родной крови куска хлеба жалко!
— Хлеба не жалко, — Сергей взял со стола банку икры. Марина ее купила, отказав себе в креме. — А вот икру этот «талант» пусть сам себе зарабатывает.
Он швырнул банку в мусорное ведро. Звон стекла перекрыл бубнеж телевизора.
Вадим вскочил:
— Ты че творишь, урод? Это мамино!
— Это мое, — Сергей шагнул к брату. Он был выше и в плечах шире. — Я это купил. Своим горбом заработал. А ты, паразит, сидишь и жрешь за чужой счет.
— Мама! — заорал Вадим, пятясь к окну. — Скажи ему!
— Уходи! — закричала Тамара Петровна, пальцем в дверь тычет. — Вон пошел! Чтоб ноги твоей здесь не было! Попрекать куском колбасы — позор какой!
— Позор — это врать про болезнь, чтоб здорового мужика кормить, — Сергей посмотрел на мать в упор. — Знаешь, мам, я всё понял. Пенсия у тебя есть. Продукты есть. Здоровье, гляжу, тоже позволяет у плиты скакать.
— Прокляну! — визжала мать. — Знать вас не хочу!
— Отлично, — Сергей развернулся к выходу. — Вадим, слыхал? Мама нас знать не хочет. Значит, квартплата в следующем месяце на тебе. И лекарства на тебе. И сумки с продуктами тоже ты таскаешь.
— Да где я тебе денег возьму?! — растерялся Вадим.
— Найди, — бросил Сергей через плечо. — Ты ж талантливый.
Он вышел, хлопнув дверью так, что штукатурка, наверное, посыпалась.
На улице снег повалил сильнее. Сергей сел в машину, барсетку на соседнее сиденье кинул. Руки ходуном ходили — не от холода, от бешенства. Достал телефон, набрал жену.
— Марин, привет.
— Ты всё? Отдал? — голос у жены тревожный. — Не ругались?
— Отдал. И знаешь что… Собирайся давай.
— Куда?
— В магазин.
— Зачем? Мы ж всё купили…
— Купили, да не нам. Поедем тебе сапоги выбирать. Те, которые ты хотела. И резину я сегодня закажу.
— Сереж, ты чего? — удивилась Марина. — А деньги?
— А деньги у нас теперь будут, — Сергей усмехнулся, глядя на окна третьего этажа, где горел свет. — Статья расходов у нас сократилась. Ровно на одну «бедную пенсионерку» и одного «талантливого мальчика».
— Они что… обидели тебя?
— Нет, Марин. Они меня освободили.
Сергей вдавил педаль газа. Пятиэтажка и люди, которые в ней жили, остались позади. Он знал, что через неделю мать позвонит и будет плакать. Но знал и то, что трубку больше не возьмет.
