Глава 1. Ночное дежурство
12 ноября 1989, воскресенье, 02:15 ночи
Лампа над дверью аппаратной мигнула и погасла. Павел чертыхнулся, полез в карман за спичками. Чиркнул о коробок — огонёк выхватил из темноты кусок коридора: облупленные стены, связки кабелей под потолком.
— Третий раз за ночь, — буркнул он в пустоту.
Спичка догорела до пальцев. Он швырнул её на пол и пошёл вдоль стены, касаясь ладонью. Двадцать три шага до щитка — знал наизусть. Дом Радио на Итальянской разваливался на глазах: то проводка коротит, то трубы текут, то батареи еле тёплые. Денег на ремонт, как обычно, нет.
Щиток нашёлся на ощупь. Дёрнул рубильник вниз, вверх. Свет вспыхнул — резкий, белый.
— Ну вот.
Вернулся в аппаратную, сел в продавленное кресло. На столе — остывший чай в гранёном стакане, пачка «Явы», журнал «Техника молодёжи» за сентябрь. Ночные дежурства он ненавидел. Сидишь как дурак, ждёшь непонятно чего.
Воскресенье. Эфира нет. Только он на подхвате да вахтёрша Зинаида Петровна внизу — дремлет в своей каморке, закутавшись в платок.
Закурил. Уставился в потолок. Трещина над головой похожа на молнию. Или на речку с притоками, если голову набок. Бабушка говорила — у тебя глаз художника, Пашенька. А мама…
Затянулся глубже. О матери старался не думать. Умерла при родах, так сказал отец. Осложнения. Бывает. Больше ничего не рассказывал, а он и не спрашивал. Зачем? Её всё равно не вернёшь.
Телефон на стене зазвонил.
— Аппаратная, Громов.
— Паша, это Зинаида Петровна. — Голос сонный, недовольный. — Тут записка от Михалыча, я только увидела. Просил тебя в подвал спуститься, оборудование проверить. На неделе списывать будут, надо опись.
— Какое оборудование?
— Старое. Написано: архивные магнитофоны, стеллаж три.
Посмотрел на часы. Половина третьего.
— Срочно, что ли?
— Да я откуда знаю? Записка с пятницы лежит. Но ты ж всё равно маешься…
Вздохнул.
— Ладно. Схожу.
***
В подвал годами сносили всё, что жалко выкинуть: допотопные микрофоны, катушечные магнитофоны размером со шкаф, коробки с плёнкой, мотки кабеля. Кладбище техники.
Спустился по железной лестнице. Пахло пылью и чем-то кислым — то ли плесень, то ли мыши. Нащупал выключатель. Лампы зажглись через одну, половина давно сдохла.
Стеллаж три. Нашёл у дальней стены. На полках — магнитофоны пятидесятых-шестидесятых: «МЭЗ», «Тембр», какие-то безымянные коробки с ручками. Динозавры.
Достал блокнот, начал переписывать инвентарные номера. Нудятина, но куда деваться.
На нижней полке заметил картонную коробку без маркировки. Серая от пыли. Потянул на себя — тяжёлая.
Внутри катушки с плёнкой. Штук двадцать. Без подписей, без дат. Просто катушки в бумажных конвертах, свалены как попало.
Странно. На радио всё маркируется до последнего гвоздя. Номер, дата, содержание, фамилия ответственного. А тут — ничего. Будто кто-то нарочно стёр все следы.
Взял одну катушку. Конверт пожелтел, края обтрепались. Повертел в руках. На донышке — еле видная карандашная надпись. Поднёс к свету, прищурился.
«III-62».
Март шестьдесят второго?
На соседней полке стоял списанный «МЭЗ-28А». С виду рабочий. Воткнул в розетку — индикатор загорелся. Заправил плёнку, проверил головки. Нажал «воспроизведение».
Шипение. Пустая плёнка. Хотел уже выключить, когда…
Голос.
Женский. Низкий, с хрипотцой. Как будто человек долго плакал или кричал.
Замер.
«…слышите меня? Я не знаю, работает ли это, но я должна попытаться. Пожалуйста, если кто-то найдёт…»
Пауза. Треск. Тот же голос, уже жёстче:
«Меня зовут… неважно. Важно другое. Меня убьют через пять минут. Может, уже убили — если вы это слушаете, меня нет. Запомните имя…»
Не дышал. Пальцы сами полезли за сигаретой, но он не мог пошевелиться.
«Андрей Громов. Это он. Он во всём…»
Треск. Обрыв. Тишина.
Стоял как вкопанный. В подвале было холодно, но по спине тёк пот. Катушка крутилась вхолостую, потом магнитофон щёлкнул и встал.
Андрей Громов.
Андрей Николаевич Громов.
Отец.
Сигарета выскользнула из пальцев и покатилась по полу.
***
Сколько простоял — не понял. Минуту? Десять? В ушах шумело, голова как в вате.
Розыгрыш. Точно розыгрыш. Кто-то из ребят… Но кто? И зачем? И откуда знают имя отца?
Перемотал плёнку. Включил снова.
Тот же голос. Те же слова. «Убьют через пять минут… Андрей Громов… Это он…»
Запись старая — слышно по шипению, по качеству. Такой звук был лет двадцать-тридцать назад, сейчас так не пишут. Если дата на конверте не врёт — двадцать семь лет этой плёнке.
Март шестьдесят второго.
Месяц, когда он родился.
Когда умерла мать.
Медленно сел на пыльный ящик. Достал сигарету, закурил. Руки тряслись. Заметил это как-то со стороны, будто чужие руки.
Голос. Что-то в нём…
Включил ещё раз. Закрыл глаза.
«…слышите меня?..»
Где-то в голове шевельнулось — далёкое, размытое. Ему года три или четыре. Бабушкина квартира на Петроградской. Кухня. Радио в углу — коричневый ящик с жёлтой шкалой. Женский голос что-то читает. Бабушка мешает кашу, а голос из радио…
«Это он. Он во всём…»
Открыл глаза.
Бред. Он не мог помнить голос матери. Она умерла, когда ему было ноль дней. Он её никогда не слышал. Записей не осталось — отец сказал, ничего нет.
И всё-таки.
Что-то в этом голосе царапало. Цепляло изнутри. Как мотив песни, который знаешь, а вспомнить не можешь.
Встал. Ноги держали еле-еле. Вытащил из коробки следующую катушку. Тоже «III-62». Заправил.
Шипение. Пусто.
Третья — то же самое. Четвёртая — мужской голос бубнит про надои и посевную. Пятая — оркестр, «Подмосковные вечера».
Перебрал всю коробку. Запись с женским голосом — одна. Сорок семь секунд.
«Андрей Громов. Это он…»
Достал блокнот. Записал: «Подвал ДР. Коробка б/н. Катушка III-62. Жен. голос. Обвиняет А.Н. Громова. ~47 сек.»
Хотел добавить ещё что-то, но передумал. Закрыл блокнот.
***
Наверх поднялся под утро. За окном серело — ленинградский ноябрь, рассветает поздно. Чай в стакане подёрнулся плёнкой, сигареты кончились.
Сидел и смотрел на катушку. Обычная катушка — плёнка, пластмасса, картон. Двадцать семь лет валялась в подвале.
Почему?
Почему без маркировки? Почему в этой коробке? Почему вообще уцелела?
И главное — кто эта женщина? Что она знала? Почему назвала отца?
Отец. Андрей Николаевич. Пятьдесят три года. Работал редактором здесь же, на радио — уволился давно. Сейчас сторожит на «Электросиле». Пьёт. Живёт один в Купчино. Созваниваются раз в месяц, разговоры короткие, ни о чём. Видятся на Новый год и на Девятое мая.
О прошлом отец молчал всегда. О матери — только сухие факты. Познакомились в пятьдесят девятом, поженились в шестидесятом, она умерла в шестьдесят втором. Осложнения. Всё.
Всю жизнь принимал как есть. Люди умирают. При родах — редко, но бывает. Отец не хочет вспоминать — понятно, больно. Чего лезть?
А теперь…
Глянул на часы. Шесть утра. Через два часа придёт Костя на смену. Можно домой. Выспаться. Забыть.
Или не забыть.
Потянулся к телефону и остановился. Что сказать? «Привет, батя, тут запись нашлась, тебя в убийстве обвиняют»? В шесть утра?
Нет. Сначала разобраться. Понять, что за запись. Откуда. Кто сделал.
Открыл ящик стола. Достал свою «Весну» — кассетный магнитофон, купил в прошлом году на премию. Нашёл чистую кассету. Подключил к «МЭЗу» через линейный выход.
Руки уже не тряслись. Работа знакомая, делал сто раз.
Нажал «запись» на «Весне», «воспроизведение» на «МЭЗе».
Сорок семь секунд.
«…слышите меня?.. Убьют через пять минут… Андрей Громов… Это он…»
Готово.
Копия в кармане. Что бы ни случилось — копия при нём.
Катушку положил обратно в конверт. Отнёс в подвал, сунул в коробку, задвинул на место.
Вернулся наверх. Сел в кресло. Стал ждать.
За окном светлело. Город просыпался — загудел трамвай на повороте, хлопнула дверь, кто-то крикнул: «Барсик! Кис-кис!»
Обычное утро. Воскресенье.
Только для него уже ничего обычного не осталось.
Достал из кармана фотографию матери. Единственную, с детства хранил. Чёрно-белая, края обтрепались. Молодая женщина, высокая причёска, светлое платье. Смотрит мимо камеры. Красивая. Чужая.
Смотрел на неё и слышал голос.
Низкий. Хриплый.
«Меня убьют через пять минут…»
Мама?
