Глава 2. Утро после
12 ноября 1989, воскресенье
Домой добрался к десяти. Трамвай тащился еле-еле, на Среднем встал минут на пятнадцать — впереди ковыряли пути. Павел стоял, держался за поручень, смотрел в окно и ничего не видел. Мокрый асфальт, очередь у булочной, бабка с авоськой. Обычный ноябрь.
Кассета во внутреннем кармане. Он трогал её каждые пять минут — на месте? на месте. Дурость, но не мог остановиться.
В коммуналке пахло жареным луком. Из соседней комнаты — голоса, потом крик, потом дверью хлопнули. Тамара Степановна с мужем опять сцепились. Воскресенье.
Прошёл к себе. Запер дверь на крючок.
Комната — двенадцать метров. Кровать у стены, стол у окна, шкаф. На подоконнике кактус, Ленка подарила. «Чтоб хоть что-то живое», — сказала тогда. За полгода он не вырос ни на миллиметр. Может, сдох давно, кто его разберёт.
Сел на кровать. Достал «Весну». Вставил кассету.
«…слышите меня? Я не знаю, работает ли это, но я должна попытаться…»
Слушал с закрытыми глазами. Фон — гудение, как от старого усилителя. Голос близко к микрофону. Говорит быстро, но разборчиво. Не плачет, не срывается. Только в самом конце что-то дрогнуло.
«Андрей Громов. Это он. Он во всём…»
Перемотал. Ещё раз. И ещё.
К полудню мог повторить наизусть. Каждый вздох, каждую паузу.
Встал, прошёлся по комнате. Два шага вперёд, два назад — больше некуда. Закурил, хотя терпеть не мог дым в комнате. Пепельницы нет, стряхивал в банку из-под икры.
Ладно. Что он вообще знает?
Запись старая. Если дата не врёт — двадцать семь лет. По звуку похоже: шипит, фонит, качество как из тех времён.
Женщина говорит, что её убьют. Не «может быть», не «боюсь» — говорит как факт. Через пять минут. Значит, знала. Или думала, что знала.
И назвала отца. Не просто «Громов» — полное имя. Андрей Громов.
Март шестьдесят второго. Мать умерла в марте шестьдесят второго.
Он затянулся так, что закашлялся. Выбросил сигарету в банку, недокуренную.
Совпадение. Должно быть совпадение. Громовых в городе — вагон и маленькая тележка.
Но голос.
Включил снова. Не слова — сам звук. Тембр. Как говорит, как дышит между фразами.
Низкий. Грудной. С хрипотцой, но не прокуренный — скорее как у певицы, которая долго репетировала. Дикция чёткая, каждый звук на месте. Так говорят профессионалы — дикторы, актёры.
И что-то… знакомое.
Закрыл глаза. Попробовал не думать — просто вспомнить. Отпустить голову.
Бабушкина квартира. Потолки три метра, паркет рассохся, в щели можно палец засунуть. Кухня. Плита газовая, на ней кастрюля с кашей. Он эту кашу терпеть не мог, манка комками, но бабушка говорила — надо, Пашенька.
Радио. Стояло на холодильнике «ЗИЛ». Круглое, с жёлтой шкалой и ручкой. Бабушка его не выключала с утра до ночи. «Тишина давит, Пашенька».
Женский голос читал сказку. Или рассказ, он не помнил. Помнил только — тепло. Вроде как болеешь, лежишь под одеялом, а тебя гладят по голове и всё хорошо.
Тот голос?
Открыл глаза. Ерунда. Ему было три года, может четыре. Что он мог запомнить? Голос из радио, один из тысячи. Придумал сейчас, подогнал под нужное.
Но всё равно свербело.
***
В два часа живот заурчал так, что стало стыдно. Со вчерашнего обеда маковой росинки во рту не было.
На кухне Тамара Степановна громыхала сковородкой. После скандалов она всегда готовила — видимо, нервы успокаивала. На Павла не взглянула, и он не стал лезть.
Достал свою кастрюлю из холодильника. Щи из кислой капусты, позавчерашние. Сам варил. Есть можно, если не принюхиваться.
Пока грелось — думал.
Отец работал на радио. Редактором. Это он знал давно, только подробностей никаких. Ушёл в семьдесят восьмом — «по собственному желанию». На самом деле, скорее всего, попёрли. К тому времени он уже пил по-чёрному.
А мать?
Бабушка обмолвилась как-то, один раз, когда ему лет четырнадцать было. «Мама твоя на радио работала, Пашенька. Диктором. Голосистая была, люди её любили». И всё. Больше — ни слова, сколько ни спрашивал. Тема закрытая.
Диктор.
Голос поставленный. Дикция идеальная.
Как на записи.
Щи закипели. Налил в тарелку, сел. Жевал и не чувствовал вкуса.
Допустим. Просто допустим. Голос — её. Матери. Что тогда?
Тогда она не умерла при родах. Была жива — день, два, неделю? Достаточно, чтобы записать это. И она знала, что умрёт. И обвинила отца.
Отца.
Отодвинул тарелку. В горло больше не лезло.
Андрей Николаевич. Пятьдесят три года. Сторож на «Электросиле», живёт в Купчино, пьёт. Тихий мужик, голос сроду не повышал. На праздники плачет над стаканом, бормочет что-то.
«Прости меня, Верочка…»
Он это слышал. Много раз. С детства. Думал — тоскует по жене, винит себя, что не уберёг. Обычное вдовцовское.
А если не обычное?
За что просил прощения?
***
Лена позвонила в четыре.
— Паш, ты чего трубку не берёшь? Я уже два раза звонила.
Соседский телефон в коридоре. Наверное, Тамара Степановна не докричалась.
— Прости. Задумался.
— Голос странный какой-то. Случилось что?
Хотел рассказать. Набрал воздуха — и понял, что не может. Как это произнести вслух? Нашёл плёнку, там мёртвая мать говорит, что отец её убьёт? Психушка по нему плачет.
— Не выспался просто. Дежурство дурацкое.
— Приехать? Я могу картошки пожарить. Или просто посидим.
— Не надо, Лен. — Сказал резче, чем хотел. — Мне отлежаться надо. Давай завтра, а?
Молчание. Она чувствовала, когда он врал. Всегда чувствовала.
— Ладно. Завтра так завтра. Только позвони. Не пропадай.
— Угу.
Повесил трубку. Постоял, глядя на аппарат.
Завтра расскажет. Или нет. Сначала сам разберётся.
***
Вечером полез в шкаф за папкой.
Бабушкино наследство. Забрал после похорон, три года назад, с тех пор почти не открывал. Бумаги какие-то, фотографии.
Вытряхнул на кровать. Свидетельство о рождении — его, Павла. Четырнадцатое марта шестьдесят второго, Ленинград. Мать — Громова Вера Сергеевна. Отец — Громов Андрей Николаевич.
Свидетельства о смерти матери нет. Он его вообще никогда не видел. Даже не задумывался раньше — ну нет и нет.
А ещё в папке — газетная вырезка. Жёлтая, хрупкая, по краям крошится. Развернул осторожно.
«Молодые голоса Ленинградского радио». Многотиражка какая-то, ноябрь шестьдесят первого. Три фотографии в ряд: двое мужиков и женщина. Подпись: «Дикторы А. Селиванов, М. Кузнецов и В. Громова».
Мама.
Снимок мелкий, газетный растр всё съедает, но лицо видно. Молодая. Красивая. Улыбается, голову чуть набок. Причёска высокая, по тогдашней моде.
Та же, что на его фотографии. Один в один.
Внизу текст, пара строк: «…слушатели особо отмечают тёплый голос В. Громовой. За короткий срок она стала одной из любимых дикторов утреннего эфира…»
Тёплый голос.
Положил вырезку на стол. Смотрел на мамино лицо долго, пока не заболели глаза.
Потом надел наушники и включил запись.
«…слышите меня?..»
Голос в ушах. Лицо на бумаге.
Пытался совместить. Представить, как эти губы произносят эти слова.
Не получалось. Фотография — бумага. Мёртвая.
Но он уже почти не сомневался.
Завтра поедет к отцу.
Спросит в лоб.
А там — как пойдёт.
