Глава 10. Мурманск
23 ноября 1989, четверг
Билет на самолёт до Мурманска стоил тридцать два рубля. Почти пятая часть зарплаты. Павел купил, не раздумывая.
Дядю Виктора он видел последний раз лет десять назад — на бабушкиных похоронах. Высокий, широкоплечий мужик с обветренным лицом и татуировкой якоря на руке. Моряк. Всю жизнь в море — сначала на рыболовецких траулерах, потом на торговых судах. Сейчас — боцман на сухогрузе «Мурманск».
Телефона у дяди не было. Павел отправил телеграмму: «Буду 23 ноября. Нужно поговорить. Павел». Ответ пришёл через день: «Жду. Виктор».
Самолёт вылетал из Пулково в семь утра. Павел почти не спал — собирался, думал, курил в форточку. Лена приехала проводить — стояла у выхода на посадку, маленькая, в пуховике, с красными от недосыпа глазами.
— Звони, — сказала. — Каждый день.
— Позвоню.
— И будь осторожен.
— Буду.
Она обняла его — крепко, отчаянно. Он чувствовал, как она дрожит.
— Лен, всё будет нормально.
— Знаю. — Она отстранилась, улыбнулась. — Просто… береги себя.
Поцеловал её в лоб. Пошёл на посадку.
В иллюминаторе — серое небо, серое поле, серые огни аэродрома. Ленинград исчезал внизу, растворялся в облаках.
Через два часа — Мурманск.
***
Мурманск встретил холодом и темнотой. Полярная ночь ещё не началась, но солнце едва показывалось над горизонтом — серая полоска света на юге, и всё. В два часа дня — уже сумерки.
Дядя ждал у выхода из аэропорта. Постарел за десять лет — волосы совсем седые, лицо в глубоких морщинах. Но глаза — те же, светлые, острые. Материны глаза.
— Павел. — Пожал руку, крепко, по-мужски. — Вырос.
— Здравствуй, дядь Вить.
— Пошли. Машина там.
Машина — старый «Москвич», ржавый, помятый. Но завёлся с полоборота, загудел ровно. Поехали по тёмным улицам, мимо панельных домов, портовых кранов, промёрзших причалов.
— Далеко живёшь?
— На Кольском. Двадцать минут.
Молчали. Дядя вёл машину молча, смотрел на дорогу. Павел смотрел в окно. Мурманск — серый, холодный, чужой. Тут мать хотела спрятаться. Тут живёт её брат.
Квартира — двушка на пятом этаже. Чистая, простая, без излишеств. Кухня, комната, спальня. На стене — фотография корабля, на полке — модель парусника, собранная вручную.
— Жена на работе, — сказал дядя. — Вернётся поздно. Поговорим спокойно.
Сели на кухне. Дядя поставил чайник, достал хлеб, колбасу.
— Голодный?
— Немного.
— Ешь. Разговор долгий будет.
Павел взял бутерброд, откусил. Не почувствовал вкуса.
— Дядь Вить, я приехал спросить про маму.
— Догадался. — Дядя сел напротив. — Телеграмму твою получил, сразу понял — не просто так едешь. Что случилось?
Павел рассказал. Всё — с самого начала. Запись в подвале, голос, обвинение отца. Исчезнувшая коробка. Рубин, который видел мать живой. Отец, который признался. Козлов, который вёл дело. Шестаков.
Дядя слушал молча. Лицо — каменное, ни один мускул не дрогнул. Только руки — сжались в кулаки на столе.
Когда Павел закончил, дядя долго молчал. Потом встал, достал из шкафа бутылку водки.
— Будешь?
— Нет.
— А я буду. — Налил стопку, выпил. Не закусил. — Двадцать семь лет ждал этого разговора.
— Ты знал?
— Знал. Не всё, но многое. — Дядя сел обратно. — Вера мне рассказывала. Перед тем как… исчезнуть.
— Что рассказывала?
Дядя налил ещё стопку. Покрутил в руках, не выпил.
— Она приезжала сюда. В январе шестьдесят второго. На три дня. Без мужа, одна. Сказала — надо поговорить.
— О чём?
— О том, во что она вляпалась.
Пауза. За окном гудел ветер, стучал снегом в стекло.
— Она влезла в какую-то историю, — продолжал дядя. — На работе. Узнала что-то, чего не должна была знать. Про кого-то из начальства.
— Про Шестакова?
Дядя посмотрел на него остро.
— Сама не называла. Говорила — «он». Просто «он». Большой человек, из органов. Тот, кто за ней ухаживал до свадьбы.
— Это Шестаков. Борис Петрович.
— Может быть. — Дядя отхлебнул водки. — Она сказала: он её хотел. Давно. Она отказала, вышла за Андрея. Он вроде отступил. А потом — начал давить. Намекать. Говорить, что знает про неё кое-что. И что если она не будет послушной — узнают все.
— Что он знал?
— Не сказала. Или не знала сама. — Дядя помолчал. — Но боялась страшно. Я её такой никогда не видел. Руки тряслись, голос срывался. Говорила — если не уеду, он меня уничтожит.
— Уеду — куда?
— Сюда. В Мурманск. После родов. Хотела у меня пожить, переждать. Думала — он отстанет. Или она придумает, как выкрутиться.
— А отец?
— Про Андрея… — дядя поморщился. — Она странное говорила. Что он тоже виноват. Что он сделал что-то, из-за чего всё началось.
— Что сделал?
— Не знаю. Она не объяснила. Только повторяла — это из-за него, из-за него. — Дядя покачал головой. — Я не понял тогда. И сейчас не понимаю.
Павел достал записку — ту, от матери. Положил на стол.
— Это она написала. Отцу. Перед исчезновением.
Дядя взял, прочитал. Лицо дрогнуло — на секунду, не больше.
— Её почерк, — сказал тихо.
— Знаю. Но отец клянётся — он ничего не делал. Не понимает, за что его обвиняют.
— Может, врёт.
— Может. А может — её заставили написать. Чтобы он перестал искать.
Дядя вернул записку. Долго молчал, глядя в окно.
— Она звонила, — сказал вдруг. — После. Один раз.
Павел замер.
— Когда?
— В апреле шестьдесят второго. Через месяц после того, как её похоронили. — Дядя повернулся к нему. — Я снял трубку, а там — её голос. Тихий, как из-под воды. Сказала: «Витя, это я. Не ищите меня. Я в безопасности». И повесила.
— Она была жива.
— Жива. Тогда — да.
— А потом?
— Потом — ничего. Больше не звонила. Никогда.
Молчание. Чайник на плите давно остыл. За окном — темнота, ветер, снег.
— Ты пытался её найти? — спросил Павел.
— Пытался. — Дядя усмехнулся горько. — Приезжал в Ленинград, ходил к ментам, писал жалобы. Всё без толку. Дело закрыто, Громова умерла, идите домой.
— А Шестаков?
— К нему не совался. Боялся. — Дядя отвёл глаза. — Вера говорила — он опасный. Кто с ним связывается — исчезает. Тихо, без следа. Я ей поверил.
— И забил?
— Не забил. — Дядя стукнул кулаком по столу. — Просто понял — не пробить. Стена. За ним — система. Государство. А я кто? Моряк из Мурманска. Никто.
Павел смотрел на дядю. Большой, сильный мужик — а в глазах страх. Двадцать семь лет страха.
— Теперь другое время, — сказал Павел. — Перестройка. Гласность. Можно говорить.
— Можно. — Дядя кивнул. — Только Шестаков никуда не делся. Сидит на своём месте. И система никуда не делась. Чуть по-другому называется — но та же самая.
— Я его найду. И спрошу в лоб.
— Дурак. — Дядя посмотрел на него тяжело. — Он тебя раздавит. Как муху.
— Посмотрим.
Молчание. Дядя налил ещё водки, но не выпил. Сидел, крутил стопку в руках.
— Есть ещё кое-что, — сказал наконец.
— Что?
— Вера… когда приезжала в январе… она оставила письмо. На случай, если с ней что-то случится.
Павел выпрямился.
— Где оно?
— Здесь. У меня. — Дядя встал. — Двадцать семь лет храню. Ждал, что кто-нибудь придёт. Спросит.
Ушёл в комнату. Вернулся через минуту с конвертом — жёлтым, старым, запечатанным.
— Держи. — Положил на стол перед Павлом. — Она сказала — отдай сыну, когда вырастет. Если со мной что-то случится.
Павел взял конверт. Руки дрожали.
— Ты не вскрывал?
— Нет. Она просила — не вскрывать. Только тебе.
Конверт плотный, тяжёлый. Внутри — что-то кроме бумаги. Что-то твёрдое.
— Спасибо, дядь Вить.
— Не благодари. — Дядя сел обратно. — Читай. При мне. Хочу знать, что там.
Павел надорвал конверт. Внутри — сложенный лист бумаги и что-то маленькое, металлическое. Достал, положил на стол.
Ключ. Маленький, латунный, с номером «47».
И письмо.
Развернул. Почерк матери — тот же, что в записке отцу. Но текст другой.
«Пашенька, сыночек.
Если ты это читаешь — значит, меня больше нет. Или я далеко, и не могу вернуться.
Я хочу, чтобы ты знал правду. Не ту, которую тебе расскажут другие — а настоящую.
Я любила твоего отца. Люблю до сих пор. Он хороший человек, добрый. Он ни в чём не виноват. Что бы тебе ни говорили — помни это. Он не виноват.
Виновата я. Я сделала ошибку. Большую. Поверила человеку, которому нельзя было верить. Он казался другом, а оказался чудовищем. Когда я это поняла — было поздно.
Его зовут Борис Шестаков. Запомни это имя. Он работает на радио, но он не просто редактор. Он из тех, кто решает, кому жить, а кому нет. Он хотел меня — я отказала. Он не простил.
В шестьдесят первом году я узнала про него кое-что. Случайно. То, что он делал с людьми. То, как он их ломал. Я думала — расскажу, и его накажут. Глупая. Наказали меня.
Он сказал: или ты моя — или тебя не будет. Я выбрала второе.
Этот ключ — от камеры хранения на Московском вокзале. Там документы. Всё, что я собрала на него. Имена, даты, факты. Если хватит смелости — используй. Если нет — уничтожь. Не держи при себе. Это опасно.
Прости меня, сыночек. Прости, что не увидела, как ты растёшь. Прости, что оставила тебя. У меня не было выбора.
Я люблю тебя. Всегда любила. Всегда буду.
Мама»
Павел сидел неподвижно. Буквы плыли перед глазами.
— Что там? — голос дяди, глухой, далёкий.
— Она… — горло перехватило. — Она знала. Про Шестакова. Собрала документы.
— Какие документы?
— Не знаю. Они в камере хранения. На Московском вокзале. — Павел поднял ключ. — Вот от неё.
Дядя смотрел на ключ. Потом на племянника.
— Двадцать семь лет, — сказал тихо. — Двадцать семь лет этот ключ лежал в конверте. А документы — на вокзале. Ждали.
— Если не выбросили.
— Если не выбросили.
Павел убрал письмо и ключ в карман. Встал.
— Мне надо вернуться. В Ленинград. Проверить камеру.
— Сегодня?
— Завтра утром. Первым рейсом.
Дядя кивнул. Встал, подошёл к племяннику.
— Павел. — Положил руку ему на плечо. — Будь осторожен. Шестаков — зверь. Если узнает, что ты нашёл…
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. — Дядя сжал плечо, крепко. — Он убьёт тебя. Как убил её. Или хуже.
— Мы не знаем, что он её убил.
— Не знаем. — Дядя отпустил. — Но я чувствую. Тридцать лет в море — научился чувствовать шторм до того, как он начнётся. И сейчас чувствую. Шторм идёт. Большой.
Павел посмотрел в окно. Темнота, ветер, снег.
— Я готов, — сказал.
Дядя кивнул. Больше ничего не сказал.
***
Ночевал у дяди. Спал плохо — ворочался, просыпался, смотрел в потолок. Письмо матери стояло перед глазами. Каждое слово.
«Он хотел меня — я отказала. Он не простил».
«Или ты моя — или тебя не будет».
«Я выбрала второе».
Что она выбрала? Смерть? Бегство? Что-то третье?
И документы. Двадцать семь лет в камере хранения. Если они ещё там — это бомба. Взорвёт Шестакова, взорвёт всё.
А если нет?
Утром дядя отвёз его в аэропорт. Молча, как вчера. Только у входа сказал:
— Найдёшь что — позвони. Или напиши. Хочу знать.
— Позвоню.
— И… — дядя замялся. — Если что — приезжай. Спрячу. Тут не достанут.
Павел кивнул. Пожал руку.
— Спасибо, дядь Вить. За всё.
— Не за что. Она моя сестра. — Дядя отвернулся. — Была.
Пошёл к машине. Не оглянулся.
Павел смотрел ему вслед. Потом вошёл в здание аэропорта.
Через два часа — Ленинград.
Через три — Московский вокзал.
Камера сорок семь.
